Книга Цветы барбариса, страница 76 – Стелла Майорова

Тело встряхнуло, как от тока.

Боль пришла не сразу.

Она разворачивалась изнутри. Расползалась от точки удара, как чернила по промокашке.

Странные ощущения. Сначала распирающее тепло, как будто тебе в живот влили кипяток.

Потом давление, которое нарастает с бешеной скоростью. Кажется, под кожей что-то рвется, набухает, давит. Тело будто надувается изнутри, как воздушный шар, готовый лопнуть.

Начинает трясти.

Холодеют пальцы.

Ты не понимаешь, дышишь ли вообще. Воздух будто скомкали. Грудь заклинило.

Я захрипела. Не закричала: не смогла.

И первая мысль была не о смерти. О нем. О том, как он утром целовал мои плечи и называл своей. Я захлебнулась воздухом, понимая, что сейчас все оборвется, даже не успев начаться.

Яна отстранилась и заглянула мне в глаза.

Мягко улыбалась. Почти благоговейно. Ее лицо светилось.

Моя глотка сжалась, как кулак.

Становилось трудно стоять, колени сгибались, спина не держала.

Я вцепилась в ее предплечья. Из глаз пырснули слезы.

Яна не сопротивлялась. Лишь чуть тряхнула плечами — и я сползла вниз, как пустой мешок.

Перед этим она вытащила из меня нож. Ловко. Методично.

Я рухнула на пол.

Больно. Больно. Больно.

Не было центра. Была одна пульсирующая рана, которая будто втягивала меня в себя, как воронка.

Ноги не слушались. В глазах расплывалась кухня. В животе наливалось что-то теплое и липкое. Я поняла, что это кровь.

Я не могла вдохнуть. Била дрожь.

Руки сами потянулись к ране, пальцы были влажные и скользкие.

Потом я не почувствовала рук вовсе. Только пол. Холодный, беспощадный кафель.

Сознание цеплялось за обрывки реальности: звук собственных хрипов, трещина в штукатурке на потолке. Моя кружка с отбитой краской…

Мир сужался. Становился узким, как горлышко бутылки.

— Скорую… вызови, — я захлебывалась воздухом, голоса почти не было. — Звони…

Яна спокойно подошла к раковине, равнодушно переступив через мою ногу.

Я слышала, как она тихо напевала себе под нос веселую незамысловатую детскую песенку. Или даже считалку.

Потом включила воду.

Помыла нож.

Неспеша.

Аккуратно. С моющим средством.

И убрала его в стол к остальным.

Присела на корточки возле меня. Сдвинула прядь с моего лба. А я все думала, какое же хорошенькое у нее лицо с этими веснушками. Почти детское. Невинное.

В груди заклокотало: я поняла, что смеюсь. Сдавленно, хрипло. Слезы покатились по вискам. Я смеялась, она улыбалась надо мной.

Душевная вышла сцена. Если бы не кровь, булькающая в моей глотке.

А потом она села у окна.

И надкусила яблоко.

Откуда здесь яблоки? Все бы отдала за один сочный кусочек. Во рту так горько и сухо.

Я слышала хруст, как будто он был внутри моей головы.

Она жевала медленно.

Поглаживала подол платья.

А я истекала кровью у ее ног.

Рома

Я скакал по магазину как придурок. Хотел притащить ей весь мир в пакете из «Перекрестка».

Я чуть к херам не снес тележкой стенд с хлопьями. Поржал и покатился дальше. Круассаны взять? Девчонки ж такое любят? И клубнику. Хотя зимой, мать ее, вся из пластика. Все равно закидываю к остальному. И банку «Нутеллы». Пошло? Да похер.

Застрял в отделе со сладостями, скупая все подряд. Хер знает, что она любит. Господи, поддомкрать меня, пусть ей понравится.

Выскочил с пакетами и вдруг зацепился взглядом за витрину цветочного киоска. Залип.