Книга Цветы барбариса, страница 67 – Стелла Майорова

На крыльце я схватил ее и крепко обнял, втиснув в себя. Она все еще смеялась, как ненормальная, глотая слезы.

Мы сидели в машине. Долго. Молчали.

Стекла запотели.

Снаружи валил снег. За окном все белесое, мокрое, мутное. Как на старой отцовской видеокассете. Сраная балабановская хтонь.

Печка дула на полную, но жар до нас не доходил.

Не тот холод, чтобы согреться так просто.

Нутро промерзло.

Она сидела, обняв себя за плечи. Смотрела перед собой в лобовое пустыми глазами. Даже не шевельнулась. Только губы чуть подергивались. Как у ребенка, который пытается не зареветь.

Щеки раскраснелись, то ли от мороза, то ли от водки, а скорее, от всего вместе. Ее потряхивало. Потянулся к ее рукам. Ледяные.

Придвинулся и засунул их себе под свитер. Прижал дрожащие ладошки к голому животу. Она удивленно подняла свои огромные мокрые глаза. Шмыгнула красным носом и прижалась плотнее. Смешная, хотела бы ершиться, но там слишком тепло.

А у меня мотор пинался от ее рук.

Вытаращила на меня свои огромные мутные глазенки, а я подыхал. Гребанный болт, я ж сдохну без нее. Я хотел ее. Трогать. Целовать. Трахать. Да все вместе и сразу. Но вместо этого, потянулся к бардачку и достал пару мандарин.

Сидел и чистил. Ее пальцы все еще обжигали меня под свитером, но я терпел. Не трону ее.

Кормил ее дольками. Клал одну за другой в рот, как ребенку.

Она смеялась. Тихо. Пьяно.

— Если ты почистишь мне еще один, я точно влюблюсь, — прошептала она и откинулась виском на сиденье. Сидела полубоком и теперь гладила мою грудь под свитером. Блядь, так нечестно. Не могу уже терпеть.

— Барбариска, да ты уже по уши втрескалась, — пробормотал я и тут же прикусил язык. Не хочу я знать, что в ее башке.

Она вдруг дернулась и вцепилась в мои губы.

Твою мать. Я уже хватал ее руками, затягивая в себя, заглатывая, задыхаясь. Как будто мог с ней удержаться. Это чувство больное, ненасытное. Я бы трахал ее прямо там, и срать я хотел на прохожих.

Она бросалась в мои руки как дикая кошка. Издерганная. Хищная. А я знал: так она глушит боль. А болит сильно.

Черт, как же херово, но я сделал усилие и отстранился. Ничего хорошего не будет так. Облизал губы. Она смотрела удивленно и даже будто оскорбленно.

— Что, прям любишь? — она ехидно усмехнулась, а в глазах показались слезы. Я мягко погладил ее по волосам. — Рома, что ты пытаешься сделать? — капли поползли по ее щекам. — Что, кого любят, того не трахают? Этому тебя твоя святая невеста научила? — она обиженно поджала губы.

— Заткнись уже, — я поцеловал ее пульсирующий горячий висок. Упиралась. Сопротивлялась. Но и я не лыком шитый. Упрямо прижал ее к себе. Ее шипы уже привычно впивались в меня.

И она сдалась. Уронила лицо и прижалась щекой к моей груди. Там, где сердце, будто шибануло током.

— Откуда столько сраных мандарин? — пробормотала мне в свитер. — У меня будет диатез, — выплюнула смешок. Я поцеловал ее в макушку.

— У Сани жена на рынке торгует, подогнал нам с ребятами, — гладил ее по волосам.

Она молчала. Впивалась лицом мне в грудь. Таяла. Засыпала.

Я смотрел в окно.

Мир там черно-белый.

А внутри оранжевые пятна от корок мандаринов на коврике, сладкий запах цитруса и ее волос. Ну еще и тарахтение моего тупого сердца.

Когда она окончательно провалилась, я застегнул на ней куртку, подсунул под голову свою и усадил удобно на пассажирском.