Книга Цветы барбариса, страница 120 – Стелла Майорова

— Прорвемся, Барбариска, — терся губами о макушку. — Все будет. Без дерьма будет.

Он говорил и говорил, тепло, надрывно, будто молитву читал, будто заговаривал нас на счастье, которого не будет. Его руки терялись в волосах, сердце стучало гулко, отчаянно. Он был моим якорем, и при этом сам тонул.

А я не отвечала. Потому что не могла. Слова упирались в горло, и только слезы катились, медленно, беззвучно. Горько, как яд. Я тихо всхлипывала, и каждый мой вдох будто резал его изнутри. Он дышал шумно, глубоко, как зверь, загнанный, но решивший жить. Я держалась за него, вжималась в грудь, цеплялась пальцами за ткань куртки, и чувствовала, как умираю.

Он обнимал ладонями мои щеки, целуя их. Рисовал будущее, где были мы. Где он просыпается рядом, гладит мои лопатки, варит кофе. Где мы смеемся, спорим о сериалах, обнимаемся на кухне среди крошек.

Где он дома. Где я не одна.

Я лежала на нем, слушала, как его сердце грохочет в груди, и чувствовала, как оно давит, будто мы оба в одной тесной клетке. Каждая его ласка была как новая ссадина.

Внутри не было крика, только тихий, вязкий ужас: я задыхаюсь.

Мне казалось, что мы тонем в этой любви, цепляясь друг за друга под водой. Он жадно держал меня, я вонзалась в него ногтями, а над нами уже захлопнулась поверхность. Мы махали руками, пытаясь спастись, но чем сильнее держались друг за друга, тем глубже тянуло вниз.

Грудь сжимало так, что не было сил вдохнуть. Пахло им, этой солью, металлом, мокрой тканью куртки, и от этого я умирала еще сильнее. Единственный воздух, который оставался, был там, где не было его...

Он отстранился и заглянул мне в глаза. Ласково, по-глупому влюбленно.

Я сжала его лицо ладонями, провела пальцами по влажным ресницам и вдруг поняла: если не скажу сейчас, мы утонем оба.

Попыталась встать.

— Не, — он дернул меня на себя, — в лицо говори, — он испуганно водил по мне глазами. Чувствовал… — В упор бей, Барбариска, — в глаза его наплывали слезы. Не срывались, но подрагивали отчаянно. Щеки покраснели.

Я молчала. В комнате слышно было только, как поскрипывала кожаная обивка под нашими сжавшимися телами. Тишина резала кожу сильнее слов. Я смотрела в его лицо, родное, теплое, беззащитное, и сердце сжималось в тугой, болезненный ком…

— Я уезжаю, — вдруг, наконец, выдохнула из себя.

Он замер. Руки соскользнули с моей спины. В его груди что-то хрустнуло, я это почувствовала.

— Что? — переспросил.

Хрипло. Рвано.

Будто горло прожгло.

— Завтра.

Он отстранился.

Паника. Ужас. Взгляд затравленного зверя.

Глядел, будто не узнавал.

— Это шутка такая у тебя? — его лоб поморщился.

Я покачала головой. Я уже не могла остановиться. Это был конец пути, ему надо было это осознать.

— Не получилось, Ром, — поджала губы, чтобы не разреветься, — у тебя тоже не получилось, — перебирала пальцами ворот его куртки. А потом нервно ухмыльнулась: сердце брыкалось.

Он сдернул мои руки и поймал взгляд. Сердился. Пугался.

— Меня… сложно любить. Даже у матери с отцом не вышло, — я выплюнула ядовитый смешок. Он сжал мои пальцы. — Все пытались, но никому так и не удалось. Хорошенькая, все так хотят меня любить, — засмеялась рвано, судорожно. — А потом бегут от меня, как от чумы. Как ты в ту ночь. С таким же презрением в глазах, — я сглотнула и посмотрела в сторону. — Я их и не останавливала, — зашептала. — Только тебя хотела удержать.