Книга Танец против цепей, страница 31 – Алиша Михайлова, Алёна Орион

Ольга извивалась в тщетной попытке отстраниться, но Михаил оставался не неподвижен, как скала. Его руки крепко держали ее запястье, прижимая к столешнице.

— Нет... — это был уже не крик, а стон, полный отчаяния, — Миша, не надо... прошу...

Он не слушал. Его пальцы рвали остатки одежды, обнажая кожу. Каждое прикосновение жгло, как раскалённое железо. Мир сузился до этого стола, до его тяжести на ней, до всепоглощающего ужаса и чувства полной, абсолютной беспомощности. Единственным спасением стали сомкнутые веки — там, в темноте, хоть на миг, можно было притвориться, что этого не происходит.

Пальцы непроизвольно метались по столу, и вдруг — резкий контраст: ледяная, безжалостно твердая грань металла. Нож.

Всё произошло за долю секунды — мысли и страх испарились, осталась лишь ярость: огненная, ослепляющая. Рука, словно чужая, схватила ледяную рукоять ножа. Лезвие прочертило воздух, задев мужскую руку. И тут же противный, тихий звук рвущейся ткани. На безупречно белой рубашке медленно расползлось алое пятно.

Михаил взвыл — не от физической боли, а от пронзительного чувства оскорбленного неверия. Его посмела. Его. Он резко отпрыгнул, инстинктивно сжав ладонью тонкую полоску крови. Его глаза, сузившиеся от шока, сначала впились в эти алые капли, сочащиеся между его пальцем, а затем медленно поднялись и уставились на нее. Взгляд был полон не столько гнева, сколько леденящего душу недоумения, будто он смотрел на сломанный механизм.

Ольга медленно встала со стола, крепко прижимая к груди холодный клинок ножа. Ее тело била мелкая, неудержимая дрожь, и лезвие, словно живое, вздрагивало в такт этим судорожным движениям. Стеклянный графин на столе мелко звенел от вибрации.

— Подойдёшь…., — с трудом выдохнула Ольга, её голос, сорванный и хриплый, едва пробивался сквозь тишину, — Я всажу это тебе в горло. Клянусь… клянусь всем.

Михаил неторопливо, с явной настороженностью, поднял руки вверх — так, как поднимают перед тем, кто не контролирует себя.

— Тише, тише, Оленька…, — его голос был нарочито мягким, бархатным, — Ты сейчас не в себе. Просто положи нож, хорошо? Ничего страшного не случилось, милая.

Он сделал осторожный, крадущийся шаг вперед, но Ольга вскрикнула, коротко, пронзительно:

— Выйди! Немедленно! — ее тень на стене дрожала, повторяя ритм сбивчивого дыхания, — Не смей ко мне приближаться. Ни шага!

— Ольга…, — он попытался вложить в ее имя укор, будто она капризный ребенок, испортивший ему вечер, — Давай мы просто…. перевяжем это. И забудем этот …. инцидент… …

Фраза повисла в воздухе, такая же нелепая и жуткая, как и ситуация вокруг. Его притворно — спокойный тон был страшнее любой угрозы. Михаил пытался стереть всю ее ярость, всю боль, сводя происходящее к “инциденту”, который можно забыть.

Ольга не ответила, лишь сильнее вжала рукоять ножа в ладонь, и ее дрожь перешла в крупную, заметную тряску.

И тогда он решился.

Это был не резкий бросок, а скорее медленное, гипнотическое движение. Михаил сделал шаг. Еще один. Его ладони все так же были открыты, поза — неагрессивной, но каждый мускул в его теле был напряжен, как струна.

— Я просто подойду... и мы все обсудим, — его голос стал тише, но гуще, как патока, — Дай мне нож, Оля. Ты же не хочешь сделать хуже.