Книга Танец против цепей, страница 102 – Алиша Михайлова, Алёна Орион

— Ты выглядишь невероятно, — выдохнула Ольга, и в голосе её прозвучали восхищение и нежность. Она задержала ладони на его груди, ощущая под ними ровный, успокаивающий стук сердца. Затем, чуть понизив голос, добавила: — Ты так и не рассказывал, что с ними случилось… С родителями. Если, конечно, готов говорить.

Андрей замер. В его глазах на мгновение промелькнула тень, старая, выцветшая, но всё ещё живая. Он отвел взгляд к окну, за которым разливался холодный субботний рассвет.

— Авария, — произнёс он наконец, — Банально и страшно. Они ехали в гости к родне на старой отцовской «восьмёрке». На спуске с горного перевала отказали тормоза, — он сделал паузу, и его пальцы невольно сжали её талию чуть крепче, словно искали опору. — Отец пытался справиться, тянул ручник, но скорость уже была слишком велика. Их вынесло в кювет.

Он замолчал. В тишине комнаты было слышно лишь его дыхание, нарочито ровное, будто он усилием воли удерживал себя в настоящем.

— Мне было девять, — продолжил он тише. — Брату только стукнуло девятнадцать. Мы остались одни, как два корабля без якоря. Когда пришло извещение... и потом детали в протоколе... я тогда не понял до конца. Но одна мысль въелась в голову намертво: машина — это страшно. Машина может предать.

Он медленно провёл ладонью по лицу, будто пытаясь смахнуть тонкую, цепкую паутину нахлынувших воспоминаний.— Брат, Антон, тогда взял всё на себя — работал, тянул ношу. А я… — он запнулся, взгляд словно ушёл вглубь, туда, где хранились образы из прошлого. — Я не мог прогнать эту картину. Папина «восьмёрка», которую он так любил… Она стояла перед глазами, будто живая.И тогда я решил. Не то чтобы поклялся, в девять лет не клянутся. Но внутри что‑то твёрдо встало: я должен разобраться в этом чудовище. Понять до последнего болта, как оно устроено. Чтобы оно больше никогда не смогло так обмануть. Чтобы больше никогда не могло забрать то, что тебе дорого.— Потому я и погрузился в эти двигатели, — он едва заметно усмехнулся, опустив взгляд на свои сильные, исцарапанные руки, словно видел в них всю историю своего пути. — Сначала просто крутил гайки в гараже у соседа, лишь бы отвлечься, заполнить пустоту движением. Потом поступил в ПТУ. А потом… понял одну вещь.

Когда ты понимаешь, до мельчайших деталей, до последнего винтика, когда можешь постучать по узлу и сразу услышать: здоров он или нет… Страх никуда не исчезает. Он просто перестаёт быть всепоглощающим. Превращается в управляемую силу.

Ты больше не беспомощный пассажир, вцепившийся в сиденье и молящий судьбу о пощаде. Ты тот, кто держит всё под контролем. Тот, кто знает: если что-то пойдёт не так, он услышит, почувствует, исправит. Потому что теперь это его мир, его правила.

Ольга слушала, затаив дыхание. В его сдержанном, лишённом пафоса рассказе таилось столько выстраданной боли и железной решимости, что сердце её сжалось. Теперь она поняла его фанатичную внимательность к деталям в гараже, его непримиримость к «гаражным умельцам», его тихую ярость при виде халтурной работы. Это была не просто профессия — это была броня, выкованная из самой страшной потери.

— Прости, — прошептала она, прижимаясь щекой к его груди, к чёрному костюму, под которым билось сердце, пережившее столько горя. — Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через это.