Книга Навсегда моя, страница 77 – Инна Инфинити

— Можно, - постановил. - Но только оставь ее живой. - А следом развернулся и пошел на выход, ни разу не обернувшись на мои крики.

Он изнасиловал меня. К счастью, я почти сразу потеряла сознание и ничего не чувствовала. Когда я пришла в себя, на мне была порванная пижама, а между ног засохла сперма.

Я сделала все так, как приказал Севастьян. В восемь утра позвонила в итальянскую полицию и рассказала, что обнаружила своего папу повешенным на турнике в спортзале. Они сразу записали смерть в самоубийство и закрыли дело.

Терлецкий долго и тщательно готовил это. Камеры видеонаблюдения в нашем доме оказались выключены, сигнализация тоже. Не было ни одного свидетеля, ни одного доказательства, что Севастьян Терлецкий проник в наш дом. Даже если бы я потом пошла в полицию и рассказала правду, мне бы никто не поверил.

Вот вся правда о твоем муже, Элла. Сейчас, я знаю, за мной продолжают следить люди Терлецкого. В любой момент по его приказу меня могут убить. Но мне плевать. Знаешь, я даже сама ищу смерти. Иногда заплываю в море и намеренно ухожу на дно. Но проклятые волны выталкивают меня на поверхность. А еще иногда поднимаюсь на крышу нашего трехэтажного дома и смотрю вниз. Я слабачка, у меня не хватает духу прыгнуть.

Но я пишу тебе это письмо без страха. Передай своему мужу, что я жду его людей или его самого. Передай ему, что я хочу умереть. Мне не страшно. Я больше не боюсь».

Я закрываю письмо Кати и сползаю вниз по стене.

Севастьян приходит с работы, как обычно, в десять часов. Я встречаю его в прихожей вместе с сыном и не знаю, как себя вести. У меня ощущение, словно мне булыжник по голове прилетел. И я так и хожу, словно пришибленная.

Сева подхватывает Оскара на руки, затем обнимает меня и целует в щеку. От прикосновения губ Севастьяна к моей коже внутри все сжимается в тугой узел. Я отстраняюсь быстрее, чем обычно. К счастью, сын отвлекает Севу разговором, и он не замечает моего странного поведения.

Мы перемещаемся на кухню. Я грею Севе ужин. Мои движения машинальные и четко выверенные, словно в меня встроена программа. Обычно я сажусь за стол вместе с Севой. Он ест, а я пью чай. Мы разговариваем о разном: его работе, моих пробах на новую роль, садике Оскара. Но сейчас я понимаю: сидеть ровно напротив Севастьяна и разговаривать с ним как ни в чем не бывало - выше моих сил.

— Я очень устала, хочу лечь пораньше, - говорю, стараясь не смотреть ему в глаза. - Уложишь сегодня Оскара, ладно? - и не дожидаясь ответа Севы, убегаю в спальню.

Я быстро переодеваюсь в ночную сорочку и залезаю под одеяло. Меня колотит мелкой дрожью. В голове повторяются слова из Катиного письма: «Он заставил меня смотреть, как папа умирает», «Закроешь глаза или отведешь их в сторону, полезешь в петлю следующей», «Терлецкий волочил меня за волосы фактически по полу. Когда мы дошли до спортзала, в его руке остался большой клок моих волос».

Я не знаю, испытываю ли я жалость к Кате. Очевидно, она не знала, каким чудовищем был ее отец и что он со мной сделал. Но после прочтения письма меня мало волнует сама Катя. У меня в голове беспрерывно звучит только один вопрос:

А чем Севастьян отличается от Новосельцева?

Сева такой же монстр, такой же убийца. У них с Новосельцевым была вражда, победил сильнейший. Но в чем между ними разница?