Книга Грешник, страница 175 – Сьерра Симоне

Ее сердце тихо бьется в груди, подобно усталой и печальной птице, и я не могу удержаться. Еще один поцелуй, одно последнее касание губ и последний глоток ее страсти.

— Все равно было бы больно, Зенни-клоп, – шепчу ей в губы. – Всегда.

Напоследок я запоминаю ее образ – темные, сияющие глаза, маленький курносый носик и копна пышных щекотливых кудряшек, а затем отдаю ее в руки Бога и ее сестер. Выхожу из комнатки и закрываю за собой дверь, тем самым лишая нашу любовь возможности жить, и из-за этого мое сердце разбивается вдребезги.

Я спешу побыстрее убраться из монастыря, направляясь быстрым шагом по центральному коридору к входной двери, и проталкиваюсь сквозь нее, как будто мне не хватает воздуха.

Так и есть. Кислород на исходе. Я задыхаюсь от собственной боли, от щемящих сердце сожалений. И я даже не могу собраться с силами, чтобы послушать церковные песнопения и молитвы, эхом разносящиеся по монастырю, просто бросаюсь вниз по лестнице на старый разбитый тротуар, желая, чтобы шум городского транспорта и ветер заглушили мелодию свадьбы Зенни с Христом.

«Почему ты так со мной поступил? – требую я ответа от Бога. – Какая на то может быть причина?»

Ответа нет, конечно же, нет. Если я чему и научился за последнюю неделю мирного сосуществования с Богом, так это тому, что он очень редко сразу отвечает на недовольные молитвы.

Хотя ему лучше к ним привыкнуть. Я больше похож на Иакова, чем на Авраама, и готов в любой момент вступить в схватку с Богом. Я больше Иона с его засохшим растением и угрюмым «Я так зол, что хотел бы умереть». Но теперь я начинаю думать, что все в порядке. Что честность, тоска, ярость и все остальные беспорядочные человеческие чувства предпочтительнее безжизненного благочестия.

Поэтому моя голова забита мрачными, тягостными мыслями, обращенными к Богу, которые превращаются в печальные и одинокие, когда я приближаюсь к своей машине в конце квартала.

«Я никогда не смогу разлюбить ее, – с грустью думаю я. – Она единственная, кто будет жить в моем сердце, пока я жив».

Бог наконец-то находит время ответить, и мой телефон громко заливается голосом Кеши. Я не узнаю номер звонящего, и загоревшийся огонек надежды угасает, вызывая очередной приступ боли в груди. Какая глупость, можно подумать, Зенни позвонила бы мне в середине своей церемонии? Что же я за жалкий идиот такой?

Я отвечаю, не утруждая себя скрыть свой унылый тон.

— Шон Белл.

— Шон Белл, – раздается в ответ скрипучий голос. Голос пожилой женщины. Знакомый голос. – Думаю, тебе лучше притормозить.

— Я… Что?

— Остановись. Замри на месте, – повторяет голос, как будто я не такой уж сообразительный, что, вероятно, так и есть, потому что я все еще не понимаю, о чем она говорит, пока не поворачиваюсь лицом к монастырю. И теперь весьма странно, но я уверен, что со мной разговаривает мать-настоятельница, но с чего бы это ей звонить мне…

Из парадной двери монастыря выскакивает какое-то белое пятно, и я замираю на месте.

А потом это пятно превращается в пышное облако, а пышное облако в свою очередь становится монахиней в подвенечном платье. Подобрав подол, она бежит ко мне.

Она выглядит как персонаж из фильма… или сна. Солнечные блики играют на ее коже и переливаются на шелке, ее волосы подпрыгивают и рассыпаются по шее и лицу, а ветер нежно ласкает ее, заставляя платье раздуваться у нее за спиной.