Книга Одна на двоих. Золотая клетка, страница 89 – Бетти Алая

Он подошел ко мне вплотную. Его дыхание сбивалось. В глазах стояли слезы, которые он не позволял себе пролить.

— Любовь не должна ослеплять, Мурад. Она должна делать нас сильнее. Жестче. Чтобы защищать своих. Ты любил его… как брата. Безрассудно. Глупо. И эта любовь убила его. Потому что ты думал сердцем, а не головой. А в нашем мире за ошибки сердца платят кровью.

Он отвернулся, снова глядя в окно, на свои владения, которые теперь навсегда будут казаться ему пустыми.

— Я не могу на тебя смотреть. Каждый раз я буду видеть его. И буду помнить, что тебя я могу обнять, а его — нет. Эта мысль… она сведет меня с ума. Она отравит все, что между нами было.

Он сделал паузу, и в тишине было слышно, как сжимается мое разбитое сердце.

— Уходи, Мурад. Уходи из моего дома. Ты больше не мой сын. Ты живое напоминание о самом страшном провале отца. О том, что я не смог уберечь одного сына… и не смог научить другого самому главному. Ты предал не меня. Ты предал саму суть нашей семьи. Нашу первую заповедь — голова всегда должна править сердцем. Тебя здесь больше не должно быть. Иначе я тебя убью…

Его слова терзали меня, словно удары кувалды. Не холодные и острые, а тяжелые и тупые, от которых не умираешь сразу, а медленно истекаешь кровью.

Он изгонял меня, как предателя.

Я вышел из его кабинета.

И из его жизни.

Мурад…

Откуда-то издалека, сквозь толщу воды и боли, доносится едва уловимый звук. Словно колокольчик. Чистый, звонкий.

Милый, я здесь. Я с тобой.

Яна. Это ее голос. Ее шепот. Он такой тихий, но он пробивает эту черноту, как луч света сквозь трещину в скале.

Ты должен вернуться ко мне. Слышишь? Мы с тобой еще не все успели. У нас должен быть дом… с камином и снегом за окном. И маленький… наш маленький… я хочу от тебя малыша.

Ее слова обжигают меня сильнее любой боли. Малыш… Наш ребенок. Дом. Не холодный особняк, полный теней прошлого, а настоящий дом.

С ней.

С Климом.

Наше безумное, порочное, идеальное уравнение на троих…

Мурад

Я не справлюсь без тебя. Мы не справимся. Клим… он сойдет с ума. А я… я просто умру. Пожалуйста, борись. Возвращайся.

В ее голосе слезы. Отчаяние. И такая сила… Сила, которая заставляет что-то сжиматься в моей груди. Не больно. Нет. По-другому.

Это желание. Желание жить. Ради нее. Ради них. Ради этого будущего, которое она нарисовала в моем беспросветном мраке.

Я изо всех сил пытаюсь пошевелиться. Хочу дотянуться до этого голоса. Обнять. Стереть эти слезы.

Сказать, что я здесь.

Что я борюсь.

Палец… Кажется, я чувствую его. Слабый, едва заметный спазм.

— Яна… — пытаюсь произнести. Но губы не слушаются. Только мысль. Кричащая, яростная мысль.

Свет. Резкий, режущий глаза. Я медленно, мучительно тяжело открываю веки. Все расплывчато, бело. Потолок. Лампы. Пахнет антисептиком и стерильной чистотой. Больница.

И тут на меня обрушивается вся боль разом. Голова раскалывается, словно по ней проехался дорожный каток. Грудь сдавлена тугой повязкой, каждый вдох дается с трудом, отдаваясь острым, колющим огнем в ребрах. Правая рука загипсована и нестерпимо ноет.

Но все это меркнет, когда я вижу ее.

Яна сидит, склонившись над кроватью, вся в слезах. Сжимает мою здоровую руку так крепко, что кости ноют. Ее пальцы ледяные. Лицо бледное, заплаканное, с размазанной тушью. Она никогда еще не выглядела такой… хрупкой. И такой сильной.