Книга Одна на двоих. Золотая клетка, страница 88 – Бетти Алая

Но сейчас это не главное. Главное — она. Яна. И он. Мурад. Все остальное подождет.

Я жму на газ…

Мурад

Темнота. Густая, тягучая, бездонная. Я барахтаюсь в ней, как в смоле. Воспоминания накатывают, не спрашивая разрешения.

Самые болезненные. Те, что я годами пытался похоронить поглубже.

Не холодный голос отца. Сначала его смех.

Громовой, раскатистый, от которого звенели хрустальные бокалы в гостиной. Я, семилетний, сижу у него на плечах, вцепившись в его черные, как смоль, волосы. Он несется со мной по бескрайнему зеленому полю у нашего дома, а я хохочу до слез, чувствуя себя королем мира. Он подкидывает меня к небу высоко-высоко и ловит в крепкие, надежные руки.

Держу, сынок! Я всегда тебя поймаю! Никогда не уроню!

Его любовь необъятна, как море. Он баловал меня, гордился каждым моим успехом. Учил стрелять, ездить верхом, вести переговоры. Говорил, что я его будущее.

Его кровь.

Его главное наследие.

Мой младший брат был его отрадой, его солнечным мальчиком. А я его гордостью.

Айдар…

Его образ всплывает передо мной, яркий и живой. Не по годам серьезные глаза и улыбка, которая могла растопить лед. Он обожал отца и боготворил меня. Бегал за мной по пятам, стараясь во всем подражать.

А потом ему исполнилось восемнадцать. И он, желая доказать свою крутость, рванул на ночную разборку моих людей с конкурирующим кланом. Я не знал о том, что брат забрался в багажник моей машины.

Увы, все случилось слишком быстро. Я увидел его, увидел цель: спину моего брата. Инстинкт сработал быстрее мысли. Рванулся вперед, чтобы оттолкнуть Айдара, прикрыть собой.

Грохот. Горячая вспышка боли в плече. И оглушительная тишина…

А потом крик Айдара. Не от боли. От ужаса. Он смотрел на меня, на кровь, растекающуюся по куртке, и его глаза были полны слез.

— Мурад! Брат! Что ты наделал?!

Но это не спасло. Снайпер сделал второй выстрел. Точно. Без шансов.

Я лежал в луже собственной и его крови, держа брата за руку, и чувствовал, как уходит его жизнь. А вместе с ней — часть моей. И часть отца.

На похороны меня не пустили. Охранники отца, с каменными лицами, не пропустили меня за ворота родового кладбища. «Приказано. Не ваша вина, Мурад-сахиб, но он не может вас видеть. Не сейчас».

Через неделю он вызвал меня в свой кабинет. Тот самый, где когда-то учил меня играть в шахматы.

Отец стоял у окна, спиной ко мне. Казалось, он за эту неделю постарел лет на двадцать. Плечи, всегда такие прямые, теперь были ссутулены. В комнате пахло дорогим коньяком и горем. Таким густым, что им можно было подавиться.

— Отец… — прошептал я, и голос мой дрогнул.

Он медленно обернулся. И я увидел глаза. В них не было ненависти. Не было гнева. Только бесконечная, всепоглощающая боль. Боль, которая иссушила человека целиком.

— Ты жив, — произнес тихо, и это прозвучало не как констатация факта, а как самый страшный приговор.

Я молчал.

— Мой мальчик… Мой солнечный мальчик лежит в сырой земле. А ты стоишь здесь. Живой.

— Я пытался его спасти! — вырвалось у меня. — Я принял пулю…

— ТЫ УВЕЛ ЕГО ОТ ДОМА! — его голос грянул, как удар грома, заставив содрогнуться оконные стекла. Впервые за всю жизнь он закричал на меня. — Ты был старшим! Ты должен был быть его головой! Его защитой! Ты знал, куда он рвется! Ты должен был остановить его любой ценой! Запереть! Приковать! Но не пустить туда!