Книга Мое имя Морган, страница 41 – Софи Китч

Однако чем больше мы ходили, тем чаще я притормаживала, а когда Акколон невольно догонял меня, начинала задавать вежливые вопросы, не отвечать на которые он не мог в силу хороших манер. Это означало, что частенько мы шагали с ним бок о бок. Вопросы и ответы быстро превращались в дружеские беседы, а они еще быстрее наполнялись смехом, поскольку Галл утолял мое ненасытное любопытство рассказами о рыцарях, оруженосцах, казармах и ристалище, и частенько рассказы эти отнюдь не предназначались для ушей истинной леди, но бесконечно забавляли меня. Могу сказать, что ему нравилось смотреть, как я смеюсь, возможно, ничуть не меньше, чем я в свою очередь радовалась его ответным улыбкам.

— Вы хотите сказать, что даже не умеете играть в шахматы? – спросила я его как-то днем после того, как вернула своего сокола на присаду. Нам пришлось сократить пребывание на мысе и сбежать оттуда, спасаясь от железной пелены туч, которые неслись по волнам капризного ветра. – И вам хватило наглости настаивать, чтобы я приняла ваш подарок, потому что умею?

Акколон покосился на меня.

— Моя госпожа, вы, вероятно, считаете себя единственной, кто умеет играть в шахматы.

Услышав одну из его обычных куртуазных дерзостей, которые доставляли мне больше удовольствия, чем я сама была готова признать, я закатила глаза.

— Так играете или нет?

— Могу сказать только, что мне не годится сидеть на месте.

— Ага, значит, играть вы не умеете, но слишком горды, чтобы в этом признаться. – Он ничего не сказал, продолжая смотреть на меня с непроницаемой безучастностью. Я ухмыльнулась. – Удивительно, что вас никогда этому не учили, учитывая ваше хваленое галльское воспитание. Сэр Бретель говорил, что вас заставляли посещать пиры, учили танцевать и играть на лютне, когда вы еще ходить-то толком не начали.

— Это не… не совсем так.

Крупная теплая дождевая капля из зловещей тучи плюхнулась мне на нос. Я оглядела внутренний дворик между конюшнями и входом на кухню. Он был пустым, дремотным – сюда не доносилось ни разговоров с главного двора, ни криков поваров, – повседневную жизнь изгнали ворчание грома и металлический запах дождя. Единственными звуками, напоминавшими о материальном мире, был вездесущий рокот волн и наше дыхание – близкое, молодое. Время будто замедлилось, образовав спущенную петлю, где можно попытать удачи, пока тонкая нить Судьбы не натянется снова, подтягивая слишком свободный стежок.

— Это никуда не годится, – сказала я Акколону. – Идемте.

Наша церковь по-прежнему была безупречно чистой, в ней пахло уксусом и воском. Я прятала шахматы в запертой ризнице, они, будто самая невинная вещь на свете, лежали возле большой доски отца Феликса. Квадрат синего шелка я приспособила в качестве платка и хранила, приколов под вырезом платья.

Мы с Галлом в молчании шли в сторону алтаря, негромкое эхо наших шагов отражалось от пола. Раскат грома заставил Акколона подпрыгнуть.

— Корнуолльская погода! – посетовал он. – А лето ведь даже не закончилось.

Я заулыбалась.

— Какой вы чувствительный! Я-то думала, вы уже должны были привыкнуть.

Окна озарило широкое, яркое полотно молнии, и сразу снова грянул гром. Гроза бушевала прямо у нас над головами, гремя черепицей на крыше и лупя по окнам дождем. Сомнений быть не могло, на какое-то время мы застряли в церкви.