Книга Последняя песнь бабочки, страница 37 – Иван Любенко

— Для них это редкое лакомство. Этот драгоценный первый сбор почти целиком уходит на продажу — им оплачивают налоги, его забирают перекупщики для отправки в Париж и Лондон. Крестьянам он не достаётся, и в местную розницу его поступает очень мало. Всё дело в его высоком качестве. Говорят, оно служит добавкой для облагораживания грубых сортов неаполитанского и тосканского масел. Но на ферме его можно купить, пусть и втридорога.

— А сколько вообще существует разновидностей оливкового масла? — поинтересовался Клим.

Ленц промокнул губы салфеткой и охотно начал пояснять:

— Высший, или, как я уже говорил, истинно первый сорт — это ниццкое pulpe. Второй — который в торговле зачастую именуют первым — получается, когда оливы перетирают уже вместе с косточками. Он, в свою очередь, делится на три разряда: лучший в этом году идёт оптом по сто девяносто пять франков за сто килограммов, следующий — по сто семьдесят, а третий — добываемый вываркой жмыха — годен лишь для мыловарения. Его цена мне неведома. Существует и четвёртый вид: в ёмкости сливают всё, что остаётся на дне чанов. У нас в России такое масло называют «деревянное», оно горит в лампах и лампадках. Вся оставшаяся мясистая часть оливок высушивается под прессом или на солнце и используется как торф. А костяная шелуха также прессуется, и она идёт на розжиг каминов. — Профессор улыбнулся и добавил: — Если хотите, Клим Пантелеевич, я и для вас куплю бутылку настоящего pulpe.

Ардашев вежливо качнул головой:

— Благодарю вас, Альберт Карлович, не стоит беспокоиться. Меня вполне устраивает то масло, которое покупает моя кухарка, она же горничная и экономка. Честно говоря, я даже не интересовался, что оно из себя представляет, но на вкус вполне сносно.

Профессор всплеснул руками и посмотрел на собеседника с неподдельным ужасом, словно тот признался в тяжком преступлении.

— В том-то и беда, дорогой Клим Пантелеевич! Ваша прислуга, без сомнения, берёт в лавке то, что в Петербурге принято называть «прованское». Но ведаете ли вы, что в девяти случаях из десяти это бессовестный суррогат? — Он понизил голос, будто сообщал весьма секретные сведения: — Торговцы нынче безбожно мешают второй сорт с дешёвым хлопковым маслом из Америки или, того хуже, с кунжутным. То, что вы едите дома, — это мёртвая, жирная субстанция, лишённая души. А pulpe… О, это совсем другое дело! Это квинтэссенция солнца, в нём запах свежескошенной травы и едва уловимая горчинка живого плода.

— Я не хочу доставлять вам хлопоты, — попытался возразить Клим.

— Нет-нет, отказы не принимаются! — горячо воскликнул Ленц. — Я решительно настаиваю и подарю вам эту бутыль. Вы просто обязаны хотя бы раз в жизни узнать истинный вкус. Поверьте моему опыту: отведав pulpe с ломтём местного свежеиспечённого хлеба, вы уже не сможете без содрогания смотреть на ту жёлтую жижу, которой ваша кухарка заправляет салаты. Это вопрос не гастрономии, а просвещения!

Ардашев рассмеялся, побеждённый таким напором.

— Вы так красноречивы, профессор, что спорить с вами невозможно. Сдаюсь. Если это масло и впрямь способно перевернуть моё представление о мире, я готов купить бутылку.

— Теперь уже никаких «купить»! — отрезал Альберт Карлович, поднимаясь. — Я вам её подарю.

— Что ж, буду ждать вашего возвращения с экскурсии, — с улыбкой согласился Ардашев и тоже вышел из-за стола.