Книга Последнее отражение, страница 36 – Наталья Тимошенко

Ордынский оказался один в чужом городе. В то время в Вене можно было найти соотечественников, можно было примкнуть к какой-то группе, но он был настолько раздавлен, настолько напуган, что не имел на это сил. И тем интереснее было следить за тем, как он оживает. Как поднимает голову и начинает оглядываться вокруг. Символично, что это произошло весной. Ордынский оживал, как оживала сама природа, пробуждался от спячки, расправлял крылья. Записи в его дневнике, сначала короткие и отрывистые, становились все более объемными и подробными. Он много гулял, иногда с Анной, иногда один. Открывал для себя новые места, знакомился с людьми. Он сдружился с аптекарем, много времени проводил у того, начинал постепенно интересоваться мистицизмом.

Страницы шли одна за другой. Вена постепенно оживала в словах Ордынского: на узких улочках пахло свежим хлебом, в кофейнях звучал немецкий и французский, вечерами улицы будто растворялись в сумерках. А в жизнь Ордынского все сильнее и сильнее проникал оккультизм.

Стефан уже читал о каком-то травяном настое, вызывающем «размягчение границы между мирами», упражнениях, похожих на смесь медитации и гипноза. Все это стало напоминать скорее личный магический журнал, чем дневник светского человека XIX века. Все чаще Ордынский упоминал аптекаря, все реже – Анну.

На полях появились латинские слова, старославянские глаголы, алхимические символы. Одна страница была целиком исписана формулами, другая напоминала собой чертеж. А под ним размашистым и неровным почерком была выведена надпись:

«Non est mortale quod opto».

— «Не ищу я смертного», – тихо перевел Стефан.

Он снова откинулся на спинку кресла и потер переносицу. В голове уже немного шумело: от усталости, пыли, долгого молчания и тяжести смысла, просачивающегося сквозь строки. Дневник был наполовину исповедью, наполовину алхимическим трактатом, и чем дальше Стефан читал, тем сильнее ощущал, что Ордынский был не просто коллекционером или философом. Он был… одержимым.

Ордынский перестал ставить даты, порой даже не отделял одну запись от другой, и Стефан не сразу понимал, что между соседними предложениями прошло несколько дней, а то и недель.

Он открыл следующую страницу и замер. Она начиналась иначе. Почерк стал чуть крупнее, размашистее, наклон больше. Снова отрывистые фразы, как в самом начале дневника, будто Ордынский писал в состоянии сильного волнения.

«Мария. Так она представилась. Ни фамилии, ни титула. Только имя. Черное платье. Руки, пахнущие пеплом и медом. Взгляд, от которого в висках начинался звон. Хозяйка старинного дома в Мариахильфе. Ее гости смеялись, говорили на разных языках. Один курил из серебряной трубки, в которой шевелилось пламя. Другой читал книгу, в которой не было букв.

Она взяла меня за руку, будто слепого. Сказала: «Ты проклят. Но я помогу тебе».

Я не сразу понял, что это значит. Я не знаю, приду ли еще. Но чувствую, что Мария знает меня лучше, чем кто-либо другой. Это завораживает и пугает одновременно».

Стефан еще раз перечитал эту запись, боясь дышать. Потом аккуратно положил закладку.

Мария из Мариахильфа. Последняя известная владелица зеркала. Стефан нашел не так много имен тех, кто посещал ее салоны. Ордынский был одним из них. И только он оставил после себя записи. Пока все складывалось именно так, как и надеялся Стефан, но все же он боялся верить в удачу до конца. Сначала надо дочитать.