Книга Маска тишины, страница 106 – Наталья Тимошенко

По узким холодным ступеням они спускалась все ниже, туда, куда женщин в их доме никогда не водили. Подвал был сырой, темный, пах плесенью и старым вином. Факел в руке отца едва освещал стены. Они остановились у низкой деревянной двери.

— Синьорина… — пробормотал один из слуг, но Кьяра не посмотрела на него.

Отец сам отпер замок. Дверь скрипнула, и Кьяра вздрогнула от этого звука.

Комнатой это назвать было сложно. Тесное помещение, где можно было сделать два шага вдоль и один поперек. Никаких окон. Никакого света, кроме лампы, которую отец поставил на пол. В углу стояла узкая койка со старым матрасом. Рядом ней нашлось ведро. И больше не было ничего.

— Зачем? — закричала Кьяра, когда ее впихнули в комнату. — За что, отец?

Антонио долго смотрел на нее. На дочерей обычно так не смотрят: с осторожностью, недоверием, холодом.

— Ты опасна для себя, — сказал он наконец. — И для Елены. И для матери. Тебе нужно… успокоиться. Побыть в тишине.

Кьяра шагнула вперед, но остановилась, не дойдя до отца. Мужчины возле него насторожились.

— Где маска? — спросила она.

— Я избавился от нее. Так будет правильно. Она принесла тебе слишком много волнений. Зря Андреа привез ее. А теперь отдыхай. Надеюсь, ты придешь в себя.

Дверь закрылась. Ключ провернулся в замке. Кьяра бросилась вперед, заколотила кулаками в железное полотно.

— Отец! — закричала она. — Отец, не оставляй меня тут! Выпусти меня!

Она кричала несколько часов, пока не охрипла, не сорвала голос. Потом опустилась на холодный пол, свернулась калачиком, обняла колени и горько разрыдалась.

Первые дни Кьяра еще пыталась сопротивляться. Кричала, требовала открыть дверь, звала по именам мать, Елену, даже отца. Никто не ответил. Слуги приносили еду дважды в день, ставили тарелку на пол, быстро забирали ведро и убегали, даже не глядя на нее. Родные не зашли ни разу, будто наказывали ее или… боялись.

Она не притрагивалась к еде.

На третий день перестала кричать.

На четвертый — говорить вообще.

На пятый впервые почувствовала, что не знает, день сейчас или ночь.

Темнота была одинаковой каждый час, каждую минуту.

Она спала урывками, просыпалась от собственных всхлипов. Иногда ей казалось, что в углу стоит кто-то, кто следил за ней еще до того, как ее заперли. Иногда — что маска лежит рядом, прямо под тюфяком. Но, когда она протягивала руку, пальцы смыкались вокруг пустоты. Казалось, даже крысы боятся ее. Она не слышала шорохов в углу, скрежета в стенах.

Она была одна. Одна во всем мире.

Голод взял свое, и она начала есть. Но это не смягчило отца.

Пару раз ей казалось, что за дверью кто-то стоит. Она явственно слышала чужое дыхание. Тогда она осторожно подходила к двери, прижималась к ней ухом и звала:

— Мама? Елена?..

Никто не отвечал.

А потом к ней перестали приходить.

Сначала она подумала, что проспала. Или что сегодня придут позже. Но время тянулось иначе, стало вязким, бесконечным. Она ждала. Ждала до боли в желудке, до судорог в руках, до сухости во рту.

Никто не пришел.

Она пыталась дозваться, но голос был хриплым, почти беззвучным. Подвал глотал его, как море глотает камень.

Она садилась, лежала, снова садилась, не помня, что происходит между этими действиями. Ее качало, бросало в жар и холод. Губы потрескались. Руки дрожали. Дыхание стало поверхностным, болезненным.