Книга В разводе. Единственная, кого люблю, страница 51 – Дарина Королёва, Дана Стар

Голос треснул. Я наклонился вперёд, упёрся локтями в колени, лицо опустил в ладони.

— Я был трус, Аня. Не чудовище, как ты сказала тогда, а трус. Чудовище хотя бы честно в своей жестокости, а я прятался за фамилией, за контролем, за молчанием. Называл это силой, а это была трусость. Самая жалкая, самая убогая трусость на свете — бояться сказать женщине, которую любишь, что ты её любишь. Бояться, что тебя за это сочтут слабым. Бояться, что отец посмотрит с портрета и покачает головой. Бояться, что мать хмыкнет и скажет: «Привязанность делает уязвимым.»

Я выпрямился.

— А знаешь что? Они были правы. Привязанность делает уязвимым. Любовь делает уязвимым. И это самое прекрасное, что может случиться с человеком, потому что уязвимый — значит живой. А я выбрал быть мёртвым при жизни, и в итоге получил жизнь при смерти. Справедливо, наверное. Вселенная любит баланс...

Где-то вдалеке хлопнула калитка. Шаги по гравию. Я привык — кладбище не бывает пустым, всегда кто-то приходит к своим мёртвым. Я не обращал внимания.

Шаги приближались. Два звука — один взрослый, мерный, осторожный, второй... лёгкий, частый, маленький. Детский.

Потом — тишина. Шаги остановились где-то совсем рядом. Я слышал дыхание. Два дыхания — одно ровное, глубокое, сдерживаемое, второе — быстрое, как у котёнка после бега.

Кто-то стоял рядом с моей скамейкой. Прямо рядом. И молчал. И в этом молчании было столько всего, что воздух стал тяжёлым, как бывает перед грозой, когда небо ещё не решило — разразиться или пощадить.

А потом я почувствовал прикосновение.

Маленькие ладони…

Тёплые, мягкие, крошечные ладони легли на мои руки.

Маленькие ладошки. На моих руках.

Мир остановился…

Не метафора, не преувеличение — остановился. Как останавливается сердце на ту долю секунды между ударами, когда оно решает: биться дальше или нет.

— Не грусти, — сказал голос. Тонкий, звонкий, как колокольчик, и такой тёплый, что у меня перехватило в горле. — Пожалуйста, не грусти. Я принесла тебе пирог, яблочный с корицей, я сама его испекла! Он чуть-чуть подгорел, но он всё равно вкусный. Когда кушаешь вкусненькое, грустить невозможно! Попробуй!

Я не мог пошевелиться. Не мог говорить. Маленькие пальцы обхватили мою ладонь, и в этом прикосновении было столько тепла, что мне показалось — кто-то открыл дверь в комнату, где шесть лет не топили, и впустил солнце…

— Ты мой папа, — сказал голос. Уверенно, без вопроса, без тени сомнения, так, как дети произносят вещи, которые для них абсолютны, как небо. — Мама сказала, что у тебя глаза тёмные, как небо перед грозой. Только ты не бойся, я тебе всё расскажу. Всё-всё. Какого цвета сегодня облака, и какие коты сидели у подъезда, и как дождь идёт. Я буду твоими глазками, ладно?

Папа. Она назвала меня папой?

— Как тебя зовут? — прошептал я и собственный голос показался мне голосом чужого человека — надломленным, дрожащим.

— Майя! — она сказала это так радостно, с таким ликованием, будто её имя — подарок, который она наконец-то может кому-то вручить. — А ты знаешь, почему меня так зовут? Потому что май — это весна! А весна — это когда всё просыпается! Мама говорит, что я её весна. А теперь я и твоя тоже!

Что-то внутри меня, что-то, что я считал навсегда окаменевшим, навсегда закрытым, замурованным под слоями льда и гранита и горя, треснуло. Как трескается лёд на реке в апреле, когда вода под ним всю зиму жила, дышала, ждала, и наконец пробивается на поверхность.