Книга В разводе. Единственная, кого люблю, страница 50 – Дарина Королёва, Дана Стар

Я шёл сам. На ощупь. Двадцать три шага от машины до ворот — левой рукой вдоль кованой ограды, пальцы считывают каждый завиток холодного металла. Потом поворот направо, семнадцать шагов по гравийной дорожке — под подошвами хрустит мелкий камень, и этот звук стал для меня таким же привычным, как когда-то звук её шагов по мраморному полу нашего дома. Потом — налево, мимо старого дерева, его ветка всегда задевает правое плечо, я научился пригибаться в нужный момент. Ещё одиннадцать шагов, и трава меняется под ногами — становится мягче, короче, потому что здесь ухаживают, здесь я плачу за то, чтобы на её могиле всегда были живые цветы и ни одной сухой травинки.

Я мог бы пройти этот путь во сне. Впрочем, разница между моим сном и моей явью давно стёрлась — и там, и там темнота, и там, и там она, и там, и там я прихожу к камню, который не отвечает.

Скамейка — я нащупал её край, сел. Холодный мрамор памятника — протянул руку, коснулся. Буквы под пальцами. Я выучил их наизусть. Каждую букву, каждый завиток, каждую точку.

«Анна Северова». Даты, которые обрамляли жизнь, уместившуюся в тире между двумя числами. Тире — вот что осталось от неё для мира. Короткая чёрточка. А для меня в этом тире умещалось всё, что я когда-либо любил, и всё, что я разрушил.

— Привет, — сказал я. Как говорил каждый день. Тем голосом, которым не разговаривал ни с кем из живых, — тихим, хриплым, без фасада, без контроля. Голосом, который я нашёл здесь, у этого камня, за шесть лет разговоров с женщиной, которая не могла ответить. — Я снова здесь. Как вчера. Как позавчера. Как все дни до этого, с того самого первого утра, когда я приполз сюда после больницы и не мог найти твой камень, потому что глаза уже отказали, и я ходил между могилами на ощупь, трогал каждый памятник, читая пальцами чужие имена, пока не нашёл твоё. Помнишь? Нет. Ты не помнишь. Тебя здесь нет…

Но я всё равно рассказываю.

Ветер шевельнул волосы — отросшие, длинные, собранные в хвост на затылке. Борода, которую я перестал стричь месяцев восемь назад. Или десять. Или год. Я потерял счёт всему, что не имело отношения к этим двенадцати часам, к этой скамейке, к этому камню.

Когда-то я был красив. Той мужской красотой, от которой женщины теряли нить разговора, а мужчины инстинктивно выпрямляли спину, пытаясь сравняться.

Идеальная стрижка, безупречный костюм, парфюм, от которого у неё менялось дыхание — я знал это, я чувствовал это каждый раз, хотя делал вид, что не замечаю. Теперь от того мужчины остался силуэт: исхудавший, заросший, со шрамом через всю левую сторону лица, в одежде, которую я надевал, не зная, подходит ли она друг к другу.

Мне было всё равно. Зеркала больше не существовали в моём мире, а значит, не существовало и отражения, а значит, можно было не притворяться.

— Знаешь, я научился одной вещи за эти годы… — сказал я камню. — Я научился говорить. Смешно, правда? Тридцать пять лет молчал, а теперь не могу остановиться. Только аудитория у меня неважная — гранитная плита и вороны на соседнем дереве.

Я провёл пальцами по буквам её имени. Медленно, как водят по нотам. Как она водила пальцами по клавишам — и они говорили за неё то, что губы молчали.

— Я бы всё отдал, Аня. Слышишь? Всё — империю, деньги, имя, здоровье, эти чёртовы глаза, которые и так ничего не видят, — за одну минуту. Чтобы сесть напротив тебя и сказать три слова, которые ты ждала пять лет, а я жал их внутри, как жмут пружину, пока она не лопнет. Я люблю тебя. Вот. Три слова. Я произношу их сейчас каждый день, и они звучат как молитва, обращённая в пустоту, потому что человек, которому они предназначались, больше не может их услышать...