Книга Развод. Его холодное сердце, страница 67 – Дарина Королёва, Диана Абрамова

— Безусловно, — я произнес это настолько ровно, насколько мог.

— О! А какая твоя любимая кухня? Я просто обожаю французскую! Особенно эти маленькие пирожные... как их... эклеры! А ты?..

Я вспомнил, как Катя готовила мне борщ, когда я болел.

"Лучшее лекарство, — сказала она тогда. — Проверено поколениями русских бабушек."

— А еще я занимаюсь йогой, хожу на пилатес... Нужно держать себя в форме, правда? — Ясмина продолжала щебетать. — Может, будем ходить вместе в спортзал?

— Давид? Ты меня слушаешь?

— Конечно, — я изобразил улыбку. — Продолжай.

Интересно, существует ли в природе способ вежливо сказать женщине, что её болтовня вызывает желание заткнуть уши?

— За нашу помолвку! — Ясмина подняла бокал.

Я сделал глоток, борясь с желанием поморщиться. Вино было приторно-сладким, как и весь этот вечер.

— А теперь... — она встала, потянувшись к поясу халата, — мой сюрприз!

Шелк упал к её ногам, открывая костюм для танца живота — весь в блестках и бисере. Слишком много блеска, слишком много всего.

Под восточные ритмы она начала двигаться, и я понял, что передо мной идеальная иллюстрация разницы между желанием соблазнить и природной грацией.

Её движения были тяжелыми, несмотря на все старания. Пышные формы колыхались в такт музыке, но вместо соблазнительности я видел только неуклюжесть. Танец живота должен быть искусством, а не вульгарной демонстрацией... возможностей.

В её глазах читалось откровенное обожание. Я знал этот взгляд — видел его у многих женщин. Но впервые чувствовал себя настолько неловко. Как объяснить ей, что все её старания бесполезны? Что нельзя заставить сердце биться чаще, если оно уже отдано другой?

Многие считают, что каждый турок должен восхищаться танцем живота. Какой-то нелепый стереотип, навязанный туристическими буклетами. Лично мне этот танец всегда казался... странным. Особенно когда исполнительница путает соблазнение с демонстрацией излишеств.

Ясмина старается, но её движения напоминают колыхание желе. Она красива той классической восточной красотой, которую так любят изображать на открытках — пышные формы, большие глаза, чувственные губы. Наверное, для многих мужчин она — воплощение мечты. Но не для меня.

Я смотрю на неё и вижу только... избыточность. Избыточность во всем — в формах, в жестах, в желании понравиться. Каждое её движение кричит: "Посмотри, как я красива! Посмотри, как я стараюсь для тебя!" И от этого становится почти физически противно.

В её глазах я вижу то, чего боялся больше всего — влюбленность. Слепую, наивную, как у девочки-подростка. Она не видит настоящего меня — она видит образ, который сама же и придумала. Богатый красавец-турок, наследник империи... Как объяснить ей, что её чувства безответны? Как сказать об этом, не разрушив хрупкий баланс между нашими семьями?

Возможно, она действительно красива. Но красота для меня — это не только формы и черты.

Это движение, это энергия, это... легкость. Как у Кати, которая даже в больничном халате выглядит грациознее, чем Ясмина в этих восточных шелках.

И тут, глядя на эти наигранные движения Ясмины, я провалился в воспоминание, такое яркое, что перехватило дыхание.

Тот вечер в пляжном баре. Катя в своих любимых джинсах, которые подчеркивали каждое движение её стройных ног. Белая майка едва прикрывала поясницу, открывая полоску загорелой кожи. Она двигалась так, словно музыка жила внутри неё — легко, свободно, без капли наигранности. Её золотистые волосы летали в воздухе как солнечные лучи, рассыпаясь по плечам при каждом повороте головы.