Книга Развод. Стану твоей бывшей, страница 89 – Ирма Шер

И плачу.

Не навзрыд. А тихо, горько, долго. Как будто во мне всё сходит на нет.

Я вспоминаю, как в детстве она заплетала мне волосы, как резала яблоки, как вытирала мне слёзы, когда я падала с велосипеда.

Вспоминаю, как мы отдалялись. Как ссоры копились, как я злилась, что она уехала, что не спрашивала, не звонила, не интересовалась моей жизнью.

Сколько мы не сказали друг другу. Сколько уже упущено.

А если это конец?

Я не готова.

Я не прощена.

Я не простила.

Мама… мама, пожалуйста, очнись. Скажи хоть что-то. Я всё прощу. Я забуду. Только проснись.

Я не знаю, сколько времени проходит. Может, полчаса. Может, час.

Я сижу, уставившись в экран, где мигает пульс. Просто жду. Держу её руку, шепчу ей что-то, неважно что. Главное, чтобы она слышала.

И вдруг она шевелится.

Едва заметно. Пальцы чуть сжимаются. Веки подрагивают.

Я вскакиваю, чтобы позвать врача, но он уже входит в палату, и останавливает меня жестом.

— Подождите. Она выходит из медикаментозного сна. Тише.

Я наклоняюсь ближе.

Мама медленно открывает глаза.

И улыбается, когда, сфокусировав зрение, видит меня.

Слабая, едва живая улыбка. Но такая родная, что я снова заливаюсь слезами.

— Ева... — шепчет она. Голос едва слышен, больше воздух, чем звук.

— Я здесь. Мам, я здесь. Всё хорошо. Ты в больнице. Всё будет хорошо.

Она смотрит на меня с нежностью, с сожалением. И вдруг словно из последних сил, говорит:

— Я… была не лучшей матерью.

Сердце сжимается.

— Мам, не надо…

— Надо. Я всё откладывала. Всегда. «Потом поговорим», «ещё успеем». А теперь… теперь я лежу здесь и понимаю, что может и не быть потом.

Я сжимаю её ладонь, прячу слёзы.

— Я злилась на отца, — продолжает она. — Он умер, оставив нам кучу долгов. Я не могла это простить. Ни ему, ни себе. Мне казалось, что всё рухнуло. -- Она делает вдох, лицо бледнеет ещё больше. — Я сбежала. Вышла замуж. Подумала, так будет легче. Но только хуже стало. Хотела развестись, а он… он не согласился. Всё усложнилось.

Я чувствую, как внутри рвётся что-то тёмное.

Все мои обиды исчезают. Просто растворяются в её голосе, в её исповеди, в этой палате, полной шума аппаратов и запаха медикаментов.

— Мне жаль, — шепчет она. — Прости меня.

— Я уже простила, — говорю я. — Всё. Главное — что ты здесь. Что ты жива. Что ты проснулась.

Она снова улыбается. И я знаю, мы спасены.

Мы успели. Хоть в последний момент.

Когда я выхожу из палаты, Герман сразу поднимается.

Я бросаюсь к нему в объятия.

— Она пришла в себя, — говорю сквозь слёзы. — Мы поговорили. Мы всё… всё успели.

Он гладит меня по спине, прижимает крепче к груди.

— Всё будет хорошо, — шепчет он. — Теперь всё точно будет хорошо.

И впервые за долгое время мне легко дышать. Прошлое отпускает.

Моё сердце чистое. Без обид. Без злости. Только любовь. И благодарность. За то, что, даже будучи на грани, мы можем найти друг друга.

Мы остаёмся в городе на несколько дней.

Я каждый день навещаю маму. Уже без страха, но с трепетом. С каждым часом она становится крепче. Цвет лица приобретает здоровый оттенок. В голосе появляется жизнь.

Мы много говорим. Так, как не говорили никогда.

Без уколов, без «ты опять…» и «а помнишь, как ты…». Без защиты, без упрёков. Только сердце к сердцу.

Про детство. Про отца. Про её одиночество. Про моё.