Книга Медсестра. Мои мужчины – первобытность!, страница 54 – Наташа Фаолини

Его пальцы, грубые и мозолистые, неожиданно нежно скользят по коже, очерчивая скулу, спускаются к уголку моих губ.

Я задерживаю дыхание, чувствуя, как от этого простого прикосновения по телу бегут мурашки — не от холода, а от чего-то иного, пугающего и… запретного.

— Ты все еще боишься, — не спрашивает, а утверждает он, его голос — низкий рокот, вибрирующий в утренней тишине. Большой палец чуть надавливает на мои губы, заставляя их приоткрыться.

И прежде чем я успеваю что-либо подумать или сказать, он наклоняется и накрывает мой рот своим.

Поцелуй обрушивается на меня, как стихия — властный, требовательный, не оставляющий ни единого шанса на сопротивление.

Его губы, не мягкие, но и не грубые, а какие-то… уверенные, берут мои в плен с первобытной жадностью. Это не нежность, не ласка — это утверждение права, заявление о полном и безоговорочном обладании.

Я застываю, парализованная этим натиском.

Запах его кожи, смешанный с ароматами леса и озона, окутывает меня, проникая в легкие, дурманя сознание. Он чуть приподнимает мою голову, углубляя поцелуй, и я чувствую, как его язык настойчиво вторгается в мой рот, исследуя, пробуя на вкус, подчиняя.

Это интимно до дрожи, но эта интимность — вторжение, от которого хочется кричать, но крик застревает в горле. Мои руки инстинктивно поднимаются, упираются в его широкие, каменные плечи, но это не отпор — это скорее отчаянная попытка найти опору в этом вихре ощущений, которые грозят поглотить меня без остатка.

Он целует долго, глубоко, с какой-то мрачной сосредоточенностью, будто пьет из иссякающего источника. Я чувствую, как его тело напрягается, как жар, исходящий от него, становится почти невыносимым. Вкус его губ — терпкий, немного горьковатый, как дикие лесные ягоды, и пьянящий, как самое крепкое вино.

Мое сердце колотится где-то в горле, отбивая сумасшедший ритм. Страх смешивается с чем-то еще, чем-то темным и непонятным, что поднимается из самых глубин моего существа — отклик на эту первобытную силу, на эту необузданную мужскую энергию, которая сейчас полностью владеет мной.

Когда он наконец отрывается от моих губ, я хватаю ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Дыхание срывается, тело дрожит мелкой дрожью.

Его глаза в полумраке горят темным огнем, а на губах играет тень усмешки, от которой у меня все внутри холодеет.

— Теперь ты знать, — его голос звучит хрипло, но в нем слышится торжество, — что даже твой страх принадлежит мне.

Я выбираюсь из его рук и стою, шатаясь, чувствуя, как на щеках все еще горит след от его губ.

Рассвет уже настойчиво пробивается сквозь редкую листву над поляной. Небо из пепельно-сиреневого становится жемчужно-серым, обещая скорое появление солнца.

В лагере начинается едва заметное движение.

Один из дикарей уже раздувает угли костра, подбрасывая сухие ветки.

Лия лежит неподвижно, и каждый ее слабый, прерывистый вдох отзывается во мне ледяным страхом.

Мне нужно собраться с мыслями. Нужно попытаться вернуть себе хоть крупицу контроля над собственным телом, прежде чем я предстану перед невыполнимым заданием — лечением Лии.

— Мне… мне нужно умыться, — голос мой звучит хрипло и неуверенно, но я заставляю себя поднять голову и посмотреть в сторону Скала.

Он стоит у дерева, почти сливаясь с его темным стволом, и наблюдает за мной, скрестив руки на груди. Неизвестно, как долго он так стоял, пока я приходила в себя.