Книга Ловелас. Том 2, страница 30 – Илья Взоров

— Стажер в «Вашингтон Пост», — она слабо улыбнулась, доставая косметичку. — Мой первый самостоятельный репортаж. Отец в ярости, дед грозится лишить наследства, а редактор сказал, что если я не принесу «мяса», то до конца года буду писать о выставках тыкв в Вирджинии.

— Ну, сегодня «мяса» было в избытке, — хмыкнул я, толкая дверь небольшого кафе с вывеской «Кофе и пончики». — Будет о чем написать, Эстер. Главное — не забудь упомянуть героического незнакомца, который спас будущее американской журналистики от разъяренных “слонов”.

Внутри пахло жареными зернами, ванилью и спокойствием — разительный контраст с тем адом, что бурлил в паре улиц отсюда. Мы заняли столик в глубине. Эстер, извинившись, схватила свою сумочку и скрылась в направлении дамской комнаты, оставив меня наедине с заказом: два черных кофе и порция яблочного пирога. Надеюсь, все поможет хоть как-то унять дрожь в коленях после давки.

Я снял пиджак, проверил сохранность заветного внутреннего кармана (семьдесят тысяч были на месте, грея мне ребра своей тяжестью) и принялся отряхивать рукава. В этот момент звякнул колокольчик над дверью.

Звякнул колокольчик, в кафе зашли двое мужчин. Они выглядели здесь так же естественно, как белые медведи в Сахаре. Короткие, «ежиком», стрижки, широкие квадратные плечи под мешковатыми серыми пиджаками, лица цвета пережаренного кирпича — такие физиономии выдает только суровое северное солнце и привычка пить кипяток из граненого стакана. Мужчины сели у окна, небрежно бросив на свободный стул кепки, и принялись изучать меню с таким видом, будто это был секретный шифр.

И тут они заговорили.

— Ну и бардак, Михалыч. Прямо под носом у полиции ворота чуть не вынесли, — голос был густым, низким, с характерным раскатистым «р».

Мужчины говорили по-русски!

— Посольство, называется. Остров неприкосновенности, — отозвался второй, раздраженно барабаня пальцами по столу. — Из-за этих кликуш теперь полдня коту под хвост. На рабочее место не попасть, бумаги не разобраны.

Я замер с поднятой чашкой. Родная речь звучала для меня как музыка сфер. Я чуть не всплакнул от внезапного приступа ностальгии. Это не был книжный русский или ломанный акцент злодеев из голливудских боевиков. Это был живой, сочный язык моей родины — той, которая осталась в другом будущем или в другом прошлом.

— А Эйзенхауэр-то, гляди, как карту разыгрывает, — продолжал первый, кивнув на проезжавшую мимо машину с лозунгами. — Республиканцы... совсем совесть потеряли. Антикоммунизм у них теперь вместо завтрака, на обед едят социалистов, ужинают с фашистами. Всё ради рейтингов, лишь бы в Белый дом заехать на белом коне.

— Да уж, Айк знает, на какие кнопки давить, — проворчал Михалыч. — Раскачали лодку, теперь сами удивляются, что их тошнит. Эмигрантов этих подкармливают, как цепных псов, а потом удивляются, что те на ограду кидаются. Грязища, тьфу.

Они говорили о большой политике так, как говорят мужики в курилке где-нибудь на ЗИЛе, и это было настолько по-домашнему, что я едва не ляпнул «Здорово, земляки!».

Дверь дамской комнаты скрипнула. Эстер возвращалась — со свежим лицом. Она даже губки подкрасила! Девушка сняла плащ, под которым оказалось красное платье с пояском, закрытым декольте и милым белым бантиком на плече. Фигура плоскенькая, спортивная. Ни бедер, ни груди… Зато ноги! О да, тут природа не подкачала. Они были от ушей, можно в модели идти. Дизайнеры любят таких андрогинных, из которых можно вылепить для подиума, что угодно.