Книга Моя простая курортная жизнь 4, страница 116 – Мэри Блум

С тех пор о том, чтобы притормозить, речи больше не было. Я бы не сказал, что мы как-то сильно разогнались, однако поехали стабильно, без остановок, что в случае с моей недотрогой можно считать за огромный прогресс. Следующие две недели, порядком подзабив на все остальное, я усердно трудился над квестом «соблазни свою милашку». Тем более теперь практически каждый день мы занимались у нее. Реально, занимались: я помогал ей с заданиями от репетитора, чтобы освободить побольше времени уже на свои задания, к которым Дана приступала с рвением прилежной ученицы. Щупала, гладила, ласкала каждый кусочек моего тела, который вызывал у нее интерес — до самого интересного, правда, пока не добралась, но попой уже вовсю елозила поверх моих брюк.

В уютной обстановке ее комнаты, где ей было гораздо легче расслабиться, я мог усадить ее себе на колени и уже беспрепятственно шарить под одеждой. Вернее, сначала с препятствиями, но с каждым днем все больше становилось можно: расстегнув пару верхних пуговиц, так что оказывался виден лифчик, нырнуть под блузку, огладить упругие холмики груди, играючи поскользить по нежной ложбинке; забравшись под подол, дразняще поводить между ножек, потискать ладонью теплую попку. С каждым днем мы словно на ощупь шли друг к другу. Однако снять хоть один предмет одежды, проникнуть под лифчик или забраться — хотя бы пальцем — в трусики, до кромки которых я уже успешно добирался, их упрямая хозяйка мне еще не позволяла, и периодически срабатывала прежняя сигналка.

— Рома, руку, — бормотала моя милашка.

— Проще отпили, чем останавливать, — бормотал я в ответ.

— Нет, я люблю… твою руку…

— Я тоже… твою попу…

— И все? Только попу? — томная нега куда-то делась, и Дана смотрела мне в глаза уже с иронией.

— И руку, — исправил я оплошность, целуя ручку. — И губы, глаза, и вообще все…

— А щупаешь за грудь, — не унималась вредина.

— Так и ее тоже, — хмыкнул я.

— И я тоже все, — улыбнулась она и снова припала к моим губам, пока моя рука продолжала осваивать новые сантиметры.

Что же касается Пирата, однажды нам здорово помешавшего, впоследствии мы таких ошибок не допускали: пес накармливался до отвала и выставлялся из комнаты, и очень скоро он понял, что если я прихожу в дом, то не для того чтобы поиграть с ним. По его обиженному взгляду порой читалось, что если б мог, сдал бы меня ее папаше, но тот относился к нам примерно одинаково — с единственной разницей, что лохматому паршивцу дозволялось спать в комнате дочери, а мне — нет. Хотя я и не планировал спрашивать разрешения.

Но пока что все мои визиты заканчивались по одной схеме: мы ставили будильник, затем, увлекшись, его пропускали — еще один поцелуйчик, еще одно объятие, еще одно «Рома, руку» — и вот уже внизу хлопала дверь и раздавался вопль «Дана, ты дома?» После чего я, как вероломный взломщик, крадущий самое дорогое, удалялся по-английски через окно. Из-за ее отца мне приходилось быть этаким Ромео в русифицированной версии Шекспира, где Карпов — это отечественный вариант Вероны — менее раскрученный, но страсти тут кипели столь же бурно.

К слову, родитель Даны уже был не единственным, кто покушался на целостность моих гениталий. С одной стороны, грозили мои подруги, жалуясь, что я все меньше времени уделяю им, и высасывая меня досуха при каждой удобной возможности. С другой — за мои яйца все жаднее хваталась Геля, и в ее обычном «Дана, хватит целовать Рому!», когда она ловила нас в тихом уголке, читалось все больше ревности.