Книга Час гончей, страница 39 – Мэри Блум

Автоматы стреляли не прекращая, а из стен выскакивали все новые твари и, рыча, бросались на нас — мишени в этом тире не кончались. Сколько их тут может быть? Сотни, тысячи? Я уже начал опасаться, что они сожрут всю местную скверну. Будет жаль — это место мне понравилось. Не отказался бы от такого себе.

Лишь один человек в этом хаосе обходился без оружия — точнее, он сам был оружием. Арчи расхаживал среди воющих псин, как легкая цель, однако стоило собачке приблизиться, и его тень мгновенно удлинялась, виртуозно, как лассо, опутывала тушу за лапу и утягивала в остальную свою часть. Гончие просто исчезали там, будто провалились в черную дыру. А дальше раздавался рубящий всплеск — этакое звонкое «вжух!», — и из тени фонтанчиком вылетали жидкие ошметки и густой кашицей расплескивались по полу, словно псину перетерла мясорубка. Какой же все-таки впечатляющий дар.

Очереди продолжали стучать по заброшенным скотобойням, твари, явно не обладающие коллективным сознанием, продолжали выпрыгивать из стен — прямо на сочные лужицы, оставшиеся от их павших товарищей. Несмотря на то, что четвероногие вояки не кончались, скорости, с которыми они появлялись, стали заметно уменьшаться, как бы намекая, что их хозяин подустал. А ведь во всей этой суматохе Гончая наверняка мог давно сбежать — однако не сбегал. Была одна вещь, которая держала его здесь.

Рядом раздалось яростное рычание, и огромная псина, появившаяся из темной стены, приземлилась на лапы передо мной, словно отрезая меня от всех остальных. Сначала я хотел отправить приветственный выстрел ей в голову, а потом передумал и намеренно промазал, чтобы тот, кто ее послал, подумал, что послал не зря.

Скалясь, собака медленно подходила ко мне, но не пытаясь растерзать, порвать, не пытаясь даже накинуться — лишь оттесняя в темный коридор за спиной. И я отступил туда, куда она хотела меня увести.

Если подумать, очень логичный ход для того, кто всю жизнь скрывается за маской. Как же удобно, что все маньяки так предсказуемы.

Стены, казалось, качались от сотен звуков. Гончая стоял посреди старого помещения, слыша очередь автоматов, слыша неистовый вой и наблюдая за происходящим. Его невидимые глаза осторожно, чтобы выстрелы не задели, летали под самой крышей и показывали, как его собаки появлялись со всех сторон и бросались на людей, которые их убивали — одну за другой. Но собак ему было не жалко: это как пули в обойме или стрелы в колчане — кто их жалеет? Темнота подарила, чтобы он щедро тратил их на других — и он тратил, радуясь каждой нанесенной царапине и порезу, каждому прокушенному плечу и каждому перекошенному лицу.

Однако из всех тварей по-настоящему радовала лишь одна — та, которая, рыча, загоняла Павловского все глубже в здание, и он, такой смелый на словах, сейчас трусливо отступал. Отступал и мазал — а псина все вела, не давая ему прицелиться поточнее. Если был Волкодав видел это, он бы посмеялся над своим же щенком, который сам заходил все дальше в ловушку и даже этого не понимал.

Гончая расхохотался, собаки рядом довольно заурчали — и вдруг застежка глухо щелкнула за ухом. Смех мгновенно оборвался, и в помещении повисла тишина. Пальцы торопили поправили застежку, фиксируя маску на лице — хотя именно маску он предпочитал считать своим настоящим лицом. Именно маску видели все его жертвы — и до этой ночи лишь один человек знал, кто скрывается за ней. Потому что однажды сорвал ее.