Книга Час гончей, страница 16 – Мэри Блум

Дальше шла еще парочка пород, словно он нам рассказывал про охотничьих собак.

— Нас тогда так и называли Свора, — хмыкнул Садомир, — и ваш отец был у нас вожаком.

Свора — как мило. И как только не перегрызлись там все?

— Ну а я — Бладхаунд, — продолжил он свой вечер воспоминаний и показал на себя, гораздо более молодого, чем сейчас, и без шрама, стоявшего с другой стороны от отца, сразу за его плечом. — На первый взгляд, звучит как бы не очень уважительно, но это если не знать суть. Бладхаунд — это ищейка, созданная для охоты и ради охоты, и все ее лучшие качества раскрываются именно в охоте. А в ней мне не было равных. Когда нужно было кого-то найти, с этим никто не мог справиться лучше меня…

Он договорил, и на пару мгновений гостиную затянула тишина — лишь его охотничий пес довольно урчал под столом, доедая кусок брошенной Глебом оленины. Его хозяину тоже бы не мешало поесть, а то, судя по утекшему куда-то в прошлое разговору, кто-то слишком много налегал на вино.

— Все это у меня бы было и без вашего отца, — вновь заговорил барон, обводя рукой роскошный интерьер своего жилища. — Мне повезло, я удачно родился. Но без вашего отца у меня бы не было ни известности, ни репутации. А сейчас все знают, кто я, и за это я ему благодарен. Он был удивительным человеком, неподражаемым…

Вот уж точно — во всех смыслах. Садомир тем временем вернулся к камину, бережно водрузил фотографию на место, а затем снял стоявшую рядом небольшую деревянную шкатулку — простую, без узора, резко выбивавшуюся на фоне всего этого богатства — и, открыв ее, достал оттуда белый конверт из плотной бумаги.

— Ваш отец отдал однажды это на хранение, — сказал он, протягивая конверт мне, — сказал, когда-нибудь заберет. Но теперь уж точно никогда. Так что, думаю, я должен отдать это вам.

Я молча взял письмо — довольно легкое, почти невесомое — без адреса и отправителя, запечатанное темно-красным отпечатком вместо сургуча.

— А что там? — спросил Глеб, поглаживая подошедшего к нему за добавкой пса.

— Как видите, — барон показал на красную печать, — это его кровь. Соответственно, и вскрыть это может только человек одной с ним крови.

— И давно отдал? — уточнил я.

— Почти восемь лет назад.

То есть как раз тогда, когда отказался от меня. Может, там доверенность на меня? Зная отца, несильно удивлюсь.

Домой от гостеприимного хозяина мы вернулись почти к полуночи — с полными желудками оленины и коленями, густо испачканными шерстью его не менее гостеприимного питомца. Глеб, зевая, ушел к себе, я же направился в кабинет, где мог спокойно изучить полученный конверт, и без особых сложностей вскрыл красную печать. Любой другой, чья кровь не была с ним общей, не смог бы — точнее, смог, но письмо бы рассыпалось на клочки, не дав прочитать ни строчки. Иногда отец присылал такую корреспонденцию дяде, и я видел, что будет, если ее по ошибке откроет не член семьи.

Из конверта выпала пожелтевшая от времени записка, сделанная вовсе не отцовским корявым почерком, а непривычно аккуратным, изящным и явно женским.

«Позаботься о сыне. Мне не дадут его оставить. М.»

Ясно. Видимо, убрал эту записку подальше вместе с мыслью, что надо позаботиться обо мне.

Я еще раз тряхнул конверт, и на стол выпала темная свивающаяся кольцом женская прядь — все, что оставила ему эта таинственная М. Кроме сына, разумеется.