Книга Дом колдуна, страница 11 – Мэри Блум

На самом деле вопрос был очень простым. А вот ответ, пожалуй, не очень.

Поверенный опустился на свое место следом за хозяином, а потом по другую сторону стола уселись и мы с Глебом в мягкие кресла для особо важных гостей — а других тут и не бывает. Несмотря на то, что позвали нас для беседы, на некоторое время в кабинете повисла тишина. Дядя Николай продолжал внимательно смотреть на меня. Как и в своих сообщениях, он хотел что-то сказать и не мог подобрать слов.

— И как это случилось? — спросил я, чтобы прервать эту давящую тишину.

— Самоубийство, — коротко ответил дядя.

И снова повисла долгая пауза. Вот как. Детали сейчас выяснить не хотелось. Возможно, позже. Ну а что касается причин… Есть ли мне до них хоть какое-то дело? Умри первым я, а не он — он бы даже и не заметил.

— И когда это случилось? — спросил я, вновь разрушая тишину, которая, как саваном, окутывала кабинет.

— Говорят, около двух недель назад, — без эмоций отозвался дядя.

— А чего сообщили только сейчас? — подал голос Глеб.

— Когда узнали, тогда и сообщили, — мрачно отрезал хозяин кабинета.

А раньше, получается, его никто и не искал. Две недели — и никто и не заметил, что тебя не стало? Стоило ли это всех твоих усилий?

Тишина опять окутала все вокруг. За окном уже все захватила чернота — густая и непроглядная, прямо как она, Темнота. У каждого колдуна с ней свои отношения. Одни считают ее другом, другие — помощницей, третьи — слугой. Ему же она была любовницей — единственной, кто его волновал в целом мире.

— Ладно, — на этот раз прервал молчание дядя Николай, — приступим к делу. Давайте покончим с этим сейчас…

Покончим с этим сейчас… Ну вот и все, чего он заслужил в семье, которая когда-то готова была его любить.

Дядя молча взял со стола уже изрядно помятый конверт, который явно долго крутил в руках, и все так же молча протянул мне. Тяжелое пожелтевшее письмо, судя по виду, хранилось в ящике стола не один год. Сзади имелась не вскрытая сургучная печать, а над ней таким знакомым корявым почерком, словно писавшему не было дела до всех, когда он это царапал, было выведено: “Последняя воля. Вскрыть в случае моей смерти”. Я поднял глаза.

— А что еще не открыли?

— Думал, — помедлив, отозвался дядя, — это захочешь сделать ты…

Или просто вы все боялись, что из конверта вдруг вылезет какое-нибудь чертово проклятие? Вас-то всех проймет, а мне не страшно — максимум пальцы обожжет. Вряд ли он оставил бы что-то смертельное — хотя это было бы иронично.

Взломав сургуч, я достал из конверта желтый сложенный пополам листок и с легким хрустом развернул. Внутри косыми рядами шли накорябанные все тем же небрежным почерком строки. Я пробежался по ним глазами, и уже после первой меня опять начало тошнить — как не тошнило уже давно. Что я вообще делаю в этой комнате?

Сложив листок, я молча протянул его поверенному. Пусть читает сам. В конце концов, это — его работа. Тот развернул записку и, слегка прочистив горло, зачитал вслух:

— Последняя воля Григория Марковича Павловского… — и тут же растерял всю бодрость, пробежавшись по строкам дальше. — В связи с отсутствием подходящего наследника, мой дом и все принадлежащее мне имущество перейдут к тому, кто сможет справиться с моим домом. А до тех пор права на распоряжение всем переходят моему брату, Николаю Марковичу Павловскому…