Книга Цвет греха. Чёрный, страница 43 – Александра Салиева

— Очень болит? — спрашивает мужчина.

Улыбаюсь. Качаю головой.

— Нет, — слетает с моих губ.

Практически беззвучное.

— Врёшь, — тоже улыбается опекун.

Вру, конечно. Привычка.

Какой смысл жаловаться?

Боли от этого меньше не станет.

Вот и не отвечаю. Пожимаю плечом.

— Стоит быть осторожнее, — назидательным тоном проговаривает опекун. — А если будешь мне постоянно врать, придётся и с этим что-то делать.

Снова улыбаюсь.

— Что, придумаешь новое правило?

Уголки его губ приподнимаются в подобии насмешки.

— Обязательно, — соглашается он.

Приподнимается. Усаживает меня иначе. На этот раз действительно на стул, который сам же предварительно освобождает. Недорезанный овощи тоже перемещены, а запачканная прежде доска отправляется им в мойку, как и нож. Моя первая же попытка вмешаться пресечена строгим и бескомпромиссным:

— Я сам.

Что я там о том, что ничего о нём не знаю, вещала?

Пункт второй, такой же железобетонный, проверенный на себе не единожды: этот мужчина умеет удивлять.

— Ты? — переспрашиваю недоверчиво. — Будешь готовить? — удивлённо приподнимаю бровь. — Умеешь?

В отличие от меня, Адем Эмирхан, судя по невозмутимости на его лице, не видит в этом ничего особенного или запредельного.

— Я живу один. Разумеется, умею.

Спорное утверждение. Первое. Но не второе. В этом я убеждаюсь в течении последующих минут, пока вновь наблюдаю за его сильными руками, ловко и довольно скоро закончившими то, что не успеваю сделать я сама. Вскоре плывущий по кухне аромат жареной курицы не оставляет никаких сомнений. И, раз уж до готовки меня не допускают, занимаюсь хотя бы сервировкой стола, пусть и не в столовой, прямо тут, на кухне. А ещё успеваю сменить школьную форму на обычную свою одежду. Надо же чем-то себя отвлечь, а то если так и пялиться на него… привыкну ещё.

Больно надо!

— А ты не так уж и плох, как мне показалось поначалу, — признаюсь, как только убеждаюсь в своей правоте не только визуально, но и попробовав первую порцию сегодняшнего ужина. — Вполне себе ничего, — а это я уже про курицу и баклажаны, не про мужчину, разумеется.

На губах опекуна расползается очередная насмешка.

— Уверена? — приподнимает бровь. — Я бы на твоём месте с выводами не торопился.

Не спешу отвечать. Сперва прожёвываю.

— Ну, теперь, когда у меня есть отдельная спальня… — тянусь к стакану с водой, чтобы запить.

Хорошо, не успеваю сделать ни одного глотка. Не то наверняка подавилась бы, расслышав встречное:

— Спишь ты всё равно в другой. Там же, где и вчера.

И всё равно давлюсь!

Воздухом.

А ему и того мало.

Как есть издевается!

— Что, так сильно не понравилось? — прищуривается, с явным интересом ждёт моей реакцией.

Воду я всё же отпиваю. Просто потому, что в горле будто ком застревает, никак без её помощи не проглочу.

Ни своё возмущение. Ни то, что он сообщил.

— Я же весь день вела себя примерно и даже ни единой попытки сбежать не предпринимала, — противопоставляю встречно. — Что тогда ещё?

— Если бы я верил каждым увиденным в моей жизни невинным глазам, вряд ли дошёл бы до этих дней, — нисколько не проникается моим посылом опекун. — Тем более таким красивым, как твои.

Мой рот, как открывается в некоторой степени шока, так и не закрывается, хотя ни с единым ответным словом я не нахожусь. Как и с тем, как это понимать: то ли комплимент сделал, то ли оскорбил.