Книга Я думала, я счастливая..., страница 60 – Марина Безрукова

— Ты такая красивая… Неужели не было никого, кто покорил бы твое сердце? — полушутя интересовался Николай у Сони.

Она чуть хмурила ровные русые брови, открыто и честно смотрела в глаза серыми своими бездонными озерами.

— А я, Коленька, оказывается, только тебя ждала.

И он верил и млел от счастья. А теперь нужно принять, что она уже была влюблена и ничуть не меньше, чем в него. А может быть, его она и не любит? Так, подвернулся дурак на безрыбье. Бегает, как собачонка за ней, смотрит преданными глазами, а настоящая любовь с фотоаппаратом гоняется за кенгуру или занимается серфингом.

Соня сидела перед ним с прямой спиной, на тонком запястье мерцал кровавыми каплями браслет. Николай шумно выдохнул, сцепил перед собой руки.

— Вы общаетесь? — хрипло спросил он.

В серых озерах всколыхнулась легкая рябь. На щеках выступил нежно-розовый румянец.

— Иногда. Но только по поводу фотографий. Он подсказывает мне, как лучше сделать. Он мой учитель.

Николай вскочил и подошел к окну. Отодвинул немодную старушечью занавеску и уставился в темноту. В стекле отражался размытый силуэт Сони. «Ей нельзя волноваться, а я допрос тут устроил, Отелло доморощенный», — поморщился он. — «Всё это было до тебя, не в монастыре же она жила, тебя ожидаючи». Он понимал, что его возмутило. О нем Соня знала всё, вплоть до того, как в восьмом классе, он опозорился на физкультуре, когда у него по шву треснули тренировочные штаны. Этого он не рассказывал даже Тамаре. Николай навсегда запомнил мучительный стыд, хохот одноклассников, смешки девочек и в особенности Ирки, в которую он как раз был влюблен. Бог с ними с этими штанами. Самое ужасное было то, что под ними оказались простенькие семейные трусы, пошитые мамой. Голубые такие, почти до колена, с цветочками. Тогда никак не удавалось ей найти польские хорошие мужские трусы. Мамин брат, дядя Андрюшка как раз начал мотаться в Польшу челноком и привозить огромные клетчатые баулы, наполненные всяческим ширпотребом. Тогда Николаю перепала модная ядовито-зеленая шапка, на которую многие поглядывали с нескрываемой завистью. Еще у него появились электронные часы, их Коля специально не прикрывал рукавом рубашки, лишь небрежно поглядывал: сколько там до конца урока? А вот с нижним бельем получился такой казус. Дядя запаздывал с приездом, и Николай долго возмущался перед матерью, отпихивая семейные, пошитые из ситца, трусы, похожие на те, что носил его дедушка в деревне во время сенокоса.

— Но, Коленька, не пойдешь ведь голышом, — чуть не плакала мать, — ну, это только завтра, никто же не увидит!

Согласился на свою голову, и целый день думал: у него на лбу написано про эти злосчастные трусы, что, казалось, жгли ему пятую точку. В итоге позор его прогремел на всю школу, как будто бы никто больше и не щеголял в подобном. Время было не сытое, полуголодное, не каждый франтил. Долго его еще потом Панталонами обзывали, а Ирка хихикала и презрительно фыркала, если он осмеливался пригласить ее на танец на школьной дискотеке. Потом, конечно, всё это забылось, оставили его в покое. Но и по сей день иногда снится, как стоит он в гулком спортзале с прорехой на самом интересном месте и старается прикрыть свой срам.

Открылся он перед Соней, весь до донышка обнажился. А она часть себя утаила.