Книга Две стороны Александрины, страница 107 – Наташа Эвс

— Да. И это побудило меня на такой шаг… Прости, я уговорила учителя рассказать о тебе, и теперь некоторые моменты мне известны.

Костя внимательно посмотрел на меня, выдержав паузу, и сухо произнес:

— Тем лучше. Значит, ты владеешь информацией.

— Ты не обижаешься? — спросила я, чувствуя себя виноватой.

— Если у тебя получилось вытянуть подробности моей жизни из учителя, значит, так тому и быть.

— У тебя самого спросить можно? Или это заведомо табу?

— Смотря что ты хочешь знать.

— Хотелось бы больше.

— Ты знаешь обо мне достаточно, Саша. Зачем тебе глубокие подробности?

Я не смогла ответить. Действительно, зачем? Информации от Тоши Кимура хватало, но меня это не устраивало. Потому что человек, который проводит со мной времени больше, чем другие, и знает о моей личной жизни более, чем просто друг — стал мне интересен. Тем не менее пришлось сменить тему.

— Вероятно, такая позиция нужна тебе самому. Пусть так. Подожди меня. — Я поднялась и принесла с кухни аптечку. — Здесь перекись, йод, вата, бинты и прочее. Могу помочь, если нужно, — предложила я, указывая на содержимое и стараясь не смотреть на Константина.

— Разберусь. Спасибо, — буркнул он и принялся распечатывать ампулу новокаина.

Немного постояв, я развернулась и побрела на второй этаж, потому что почувствовала себя лишней, вымотанной и уставшей. И еще мне было обидно и тоскливо. От отношения Кости, от его холодности и закрытости. Сам он проявлял интерес к моим делам и даже, как казалось, ко мне, но стоило тронуть его жизнь, попытаться заглянуть в душу, как заботливый друг превращался в зашифрованный короб, проникнуть в который было невозможно.

Почему-то вспомнилась моя юность, когда я сама была подобным коробом, но это от беспечности и незрелости. Я только делала вид неприступности, на самом деле мне очень не хватало тепла, скорее всего, в результате отсутствия мамы в жизни. Вспомнились мои друзья: Влад Грушевский, Антон Чайка, Артур Анзоров и Милана. Некогда веселая и жизнерадостная девчонка, плеснувшая святой воды в горящую пентаграмму, откуда вылезало нечто страшное на нашем спиритическом сеансе.

Моя бедная подруга. Ее ободранное лицо в гробу, обшитом красным бархатом, все эти годы стояло передо мной, угнетая и страшно мучая от чувства вины.

Милана… Она подходит к кровати и обхватывает мою шею тонкими ледяными пальцами. Ее руки сначала дрожат, а после становятся твердыми, как камень. Она склоняет надо мной расчесанное ногтями лицо и останавливает совершенно адский взгляд на моих глазах, отчего становится жутко. Ее раны свежи, с них капает кровь вперемешку с гноем прямо на мои щеки, я вздрагиваю и вдруг ощущаю, как каждый палец бледной покойницы туго сжимается на моей шее, перекрывая воздух все больше.

— Саша! Саша, очнись! — закричал Константин, тряся меня за плечи.

Вдруг картинка разорвалась, и я, захлебываясь от удушья, вскочила на кровати.

— Где она? — пугливо озираясь, откашлялась я.

— Кто? — Костя нахмурился, вглядываясь в мое лицо. — О ком ты?

— Милана… Она приходила задушить меня.

— Какая Милана?

— Твоя сестра.

Константин сначала растерялся, затем покачал головой:

— Это страшный сон. Все пройдет, сейчас все пройдет.

— Никогда не пройдет! — воскликнула я, нервно приглаживая растрепанные волосы. — Это со мной навсегда! Ежегодно, ежедневно, ежечасно! Никто не поймет… Это моя вина, которую я признала слишком поздно. — В этот момент на меня напала странная истерика, слезы покатились ручьем, дыхание сбилось, я стала задыхаться, но как ни старалась, не могла остановиться плакать. — Моя вина… моя вина… как мне искупить ее…