Книга Гордость и предупреждение, страница 121 – Любовь Левшинова

Вокруг Вертинского-старшего облаком стоял притягательный магнетизм власти, заставляющий окружающих впитывать каждое его слово, ловить каждый полувзгляд и полувздох, лишь бы мужчина обратил на них внимание.

Не будь она «девушкой» Криса, Татум обязательно запала бы на его отца, потому что таким мужчинам хочется подчиняться, в них хочется раствориться и сильно их ревновать, ими хочется обладать и ими отравляться.

Такие люди любят власть, любят играть главные роли и одновременно режиссировать ситуацию; такие люди любят дорогое вино и умных женщин. Кажется, что весь мир лежит у их ног.

— Ну, – протянула Дрейк, сцепляя руки сзади в замок, – существенных недостатков у меня только два: плохая память и что-то еще. – Она улыбнулась, когда собравшиеся зашлись смехом.

Вздернула подбородок, видя одобряющий взгляд Вертинского-старшего.

— Умение признать свои недостатки – уже хорошее начало для понимания себя. – Матвей Степанович тянул гласные и с прищуром смотрел на Дрейк.

Она была не такой, как светское окружение его сына, не такой, как те, кто хотел его окружению понравиться: она не строила кокетливо глазки и не надевала на голову корону, придерживаясь установки «не завышай ожидания, и не упадешь».

На Дрейк было недорогое платье, взгляд цепкий, ищущий, сосредоточенный – девочка не из тех, кто напарывается спиной на нож, Матвей Степанович понял это еще с первых секунд знакомства. То, как она отпустила руку Криса, перед тем как представиться, а не вцепилась сильнее, выдавало ее готовность бороться за себя и, он надеялся, за его сына.

Матвей Степанович изучал микромимику на лице Дрейк, пытаясь понять, вправду ли его сын смог найти кого-то получше легкомысленной девчонки, охотящейся за его кошельком.

— Кстати, перед тем как вы подошли, мы обсуждали поэзию и то, что она передает смысл в сжатой форме, в отличие от прозы. – Матвей Степанович легким движением взял с подноса проходящего мимо официанта пару бокалов шампанского и подал женщине рядом, улыбаясь гостям. – Вот вы, Татум, как бы описали себя в тех словах?

— Я бунтарка. – Тат хмыкнула, кидая взгляд на Криса, который, кажется, все это время не дышал.

Она коснулась его руки – Вертинский улыбнулся, смотря на озадаченного отца. Матвей Степанович незаметно отсалютовал Крису бокалом, как бы говоря: «Неплохо, мальчик».

— Мне нравится ваша ирония, Татум. – Матвей Степанович одобрительно сощурился, улыбаясь одному ему известным мыслям, Тат благодарно кивнула. – Возвращаясь к нашему разговору… – Вертинский-старший обратился к гостям, смазанно заглядывая каждому в глаза, стараясь не сосредотачивать все свое внимание на сыне и его спутнице. – Что вы скажете насчет Байрона, Татум?

Дрейк неосознанно тронула запястье левой руки, выгнула бровь: как интересно, последний раз творчество Байрона она обсуждала с Виктором еще в школе, когда была укурена в хлам, лежа на старом потертом диване где-то в пригороде. Сейчас обстановка другая: сияющие бокалы, люди, идеальная обивка мебели и мягкий джаз, струящийся со сцены, а темы для разговоров все те же.

— Ну что я могу сказать о Байроне… – протянула она, замечая, как в ожидании ее провала подбираются на месте оба Вертинских. – Он, как и любой большой поэт, оказался выразителем духа своего времени и был способен дать голос тому, что происходило на его глазах. – Дрейк сделала глоток шампанского, предложенного Крисом, перевела взгляд на Матвея Степановича. – Байрон требовал правдивости в своем творчестве, затрагивал психологические и общественные вопросы. Его политические стихотворения стали откликом на процессы, происходившие в то время, были голосом правды, глотком жизни в эпоху реакции. – Дрейк окинула взглядом собравшихся, улыбнулась: – По крайней мере, так написано в Википедии.