Книга Великая тушинская зга, страница 30 – Иван Охлобыстин

Когда продавщица дала свидетельские показания, отец сам отвёл Славку к участковому, тот, как положено, оформил, и покатил парень в свою первую колонию. Колонии сменяли друг друга, пока не перетекли в тюрьмы. Между «посадками» Славка старался не задерживаться. Да и не мог. Суровая карма тушинского хулигана так складывала события его биографии, что, как бы он день ни начинал, этот день наполняли беготня, разочарования, пьянки, драки и связи со случайными женщинами, неизменно подводящие его к совершению того или другого преступления. Он пытался вставать позже, но результат получался тот же, разве что ложиться приходилось далеко за полночь, а отец страдал давлением и Славка его мучить не хотел. Николай Алексеевич Сапрыкин своё во Вторую мировую отстрадал. Служил военный лётчик в 312-м штурмовом авиаполку. Управлял штурмовым Ил-2. Часто тараном баловался. Подлетал сзади к немецкому самолёту и своим винтом ему хвост срубал. У самого ни одной царапины за всю войну. Но, когда возвращался домой, траванулся в поезде селёдкой, и до инвалидности. Полностью слух потерял.

Про своего сына всё понимал, но сделать ничего не мог. Как только овдовел, кроме слуха, ещё и вкус к жизни утратил. Сел на балконе и двадцать лет сидел. Зимой, конечно, просто у окна. Но смысл тот же. Смотрел старик, как заходят на посадку авиалайнеры, оставляя после себя на лазурном небе белые волны. «Прошить бы тебе, фашистская морда, брюхо из Березина! — мечтательно вздыхал старик, направлял сложенные пистолетиком указательный со средним пальцы в сторону аэробуса «Люфтганза» на горизонте и подражал пулемётному стрёкоту: — Дыц-дыц-дыц-дыц!»

После истории с угоном самолёта семьёй Овечкиных, прогремевшей на всю страну, Николай Алексеевич окончательно потерял веру в авиацию.

В смерти жены он частично винил и сына, поэтому постоянно изводил Славку капризами: то на диспансеризацию отказывался идти, то все свои награды детям во дворе раздаривал, то воду забывал закрыть и заливал соседей на три этажа вниз. Но Славка не сетовал, сам думая, что это он в гроб матери последний гвоздь вбил. Это чувство постоянной вины не позволяло ему успокоиться и также приводило к правонарушениям разного хулиганского характера.

— Чего будем делать? — спросил Борька у Принцессы, когда они перебрались через бетонный забор, отделяющий стройку от перекрёстка.

— Репиной из твоей квартиры можно позвонить и спросить про Розу, — сообщила девочка.

— Чего там звонить и зачем до вечера ждать?! — пожал плечами тот. — Эта цыганка — дочка тёти Ангелины. Они под нами на два этажа живут, её старшие братья меня зарезать хотели. В шутку, наверно. Цыгане смешные!

— Конечно, в шутку! — уверила Хольда. — У них музыкальный коллектив. Их дед Яша, не смотри, что сидевший, тоже герой войны — его однажды сам Жуков к себе позвал и приказал: «Сыграй, Яша, чтобы мои солдаты сплясали танец смерти для немецких захватчиков». Деда Яшу посадили в главной радиорубке, и он рубанул на своей гитаре «цыганочку», да так рубанул, что только на рассвете солдат остановить смогли. Они по пояс в крови врага были.

— Жуть какая! — поёжился Серёжа. — Ну так идём?

— Всё-таки надо Репиной позвонить, иначе не по зге, — сказала девочка.

— А смысл? — не понимал Серёжа.