Книга Шелковый хаос, страница 223 – Фэя Моран

Один из конвоиров невозмутимо достал пистолет. И в воздухе следом раздался тихий металлический щелчок предохранителя.

В этот миг время остановилось. Разум отключился ровно в ту же секунду, как раздался этот чертов щелчок, уступив впервые за всю мою жизнь место чувствам.

Никто не успел среагировать, когда я рванулась вперед и упала возле своего побитого мужа. Я обхватила Деймоса руками, прижимая его голову к своей груди, и закрыла его собой, оказавшись на линии огня. Турок от неожиданности отдернул пистолет, выругавшись сквозь зубы на родном языке.

— Вы не посмеете! – зарычала я.

Деймос глухо запротестовал сквозь кляп. Его тело дернулось, он попытался оттолкнуть меня, сбросить с себя, убрать из-под прицела, но я вцепилась в него мертвой хваткой.

— Анархия! – рявкнул отец. Его лицо пошло красными пятнами от ярости и полнейшего непонимания. – Что ты творишь?! Отойди от него, живо!

— Нет! – Я вскинула голову, устремив на него пылающий взгляд, не сдвинувшись ни на миллиметр. – Ты не убьешь его.

Димитрис слева от меня напрягся и зашевелился. Турки растерянно переглядывались.

— Ты сошла с ума?! – прошипел отец, делая шаг ко мне. – Отойди! Это приказ!

— Стреляйте в нас обоих! – отрезала я. – Хочешь убить наследника? Давай. Но первая пуля прошьет меня. Ты ведь готов принести в жертву собственную дочь ради этого кресла. Ты всегда видел во мне только своего верного солдата. А солдатам часто приходится быть пушечным мясом. Давай же, отдай приказ!

Турки засуетились. Убивать дочь нового союзника в их планы явно не входило. Памир нахмурился, опустив руку на рукоять своего оружия.

Отец замер на месте. Он смотрел на меня сверху вниз так, словно видел впервые в жизни.

Его идеальное оружие.

Его покорная тень.

Холодная машина, которая никогда не проявляла эмоций, не знала жалости и ни к кому не привязывалась, сейчас сидела на полу под дулом пистолета, защищая парня, за которого ее без желания выдали замуж.

— Почему? – выдохнул отец. Его голос стал тише и ровнее.

Этот вопрос оказался самым страшным препятствием за сегодня.

Горло перехватило спазмом. Внутри меня словно проворачивали заржавевший нож, вспарывая те слои контроля, которые отец заливал в меня со смерти мамы.

Сказать ему правду означало совершить самое страшное преступление из всех возможных. Это значило признать свою уязвимость перед человеком, который никогда этого не ждал от меня. Он был моим генералом. Создателем, который выкорчевывал из меня любые ростки привязанности. Я не знала папиных любящих объятий, не знала утешения в слезах – за слезы меня ругали. Я привыкла отчитываться ему четко, по-военному, без эмоций и колебаний.

Перед ним нельзя было быть человеком.

А сейчас я сидела на коленях, готовая умереть, и чувствовала себя освежеванной заживо под его тяжелым взглядом, в котором искала одобрения каждый свой вдох. Мне было физически больно произнести эти слова, потому что само это понятие в моем лексиконе было под запретом. Оно было синонимом провала.

Дуло турецкого пистолета, упирающееся мне между лопаток, казалось ничтожным пустяком по сравнению с тем ужасом, который сковывал меня от необходимости обнажить душу перед моим генералом.

Я крепче прижалась к Деймосу. И это тепло подо мной дало мне силы. Он был парнем, которого мне навязали. Но именно он стал тем, кто впервые показал мне, что мне тоже можно чувствовать.