Книга Обольстительный пират, страница 12 – Минерва Спенсер

Ах да, и еще взгляды, которые он ловил на себе, стоило появиться на поляне. Хью ухмыльнулся. Даже ползая на четвереньках в траве с растрепанными волосами, она не утратила рассудительности — или по крайней мере сумела сделать вид, что это так.

Красивая, умная, холодная и бесстрашная! Разве может быть более интригующее сочетание?

Хью заломил назад шляпу и почесал шрам на виске. Улыбка сползла с его лица при воспоминании о той прогалине. Какого дьявола там творилось? Что-что, а уж на смехотворную историю Малкольма Гастингса он не купился. Что произошло между ними? Хью дорого бы дал за то, чтобы застать разгар скандала, хотя вряд ли Дафне требовалась помощь, судя по кровоточившему носу Гастингса.

Боже милостивый, как она была прекрасна в ярости! Гневный огонь у нее в глазах, когда она перевела взгляд с Гастингса на него, отдался жаром в паху.

Хью помедлил, размышляя над реакцией своего тела. Что же его так возбуждало в этих сдержанных, хладнокровных женщинах в минуты ярости? Он отнес это на счет своей тяги к опасности в целом и к опасным женщинам в частности.

«Она мать детей твоего покойного дяди», — напомнил он себе, но сразу же отмахнулся от этой мысли. Что с того, что она была замужем за Томасом? Он же питал страсть не к одной из своих родных теток. Это должно было его успокоить, но почему-то вызвало в памяти образы чокнутой тети Амелии и чудовищно воинственной тети Летиции. Хью аж передернуло.

«Она делила с Томасом постель». Эту мысль было сложнее игнорировать, и она с лязгом опустилась на все его сладострастные фантазии, словно железная решетка.

— Черт бы ее побрал! — пробормотал Хью. С каких это пор его совесть сделалась такой шумной и упорной — особенно когда речь идет о его увлечениях?

«У нее дети от Томаса».

Мысль о дяде и его молодой жене проскользнула к нему в голову, словно змей-искуситель в райских садах, и полностью утопила распутные картинки. Соблазнительный образ обнаженной Дафны, который он так старательно выстраивал, испарился так же быстро, как самообладание моряка в публичном доме. Хью испытал отвращение от новой непрошеной мысли, пришедшей ему на смену: мысли о его престарелом дядюшке в постели с темпераментным цветущим созданием, которое только что удалилось.

Хью закрыл глаза от этой жуткой фантазии, но было поздно: никогда еще его пыл не угасал так поспешно и окончательно.

Но безжалостному голосу у него в голове было мало. «Ты вернулся, чтобы расплатиться по счетам, а не для того, чтобы снова влезть в долги. Ты должен исполнить свой долг и возвратиться к своим настоящим делам».

О да, настоящие дела. Что ж, вот он здесь, и нет никакого смысла размышлять о других местах и других делах, которыми он не может сейчас заняться.

Хью задвинул подальше угрожающий внутренний голос и повернулся к пестрой компании моряков, заполонившей аккуратно подстриженную лужайку перед Лессинг-холлом.

Какая-то часть его откровенно наслаждалась зрелищем — особенно при мысли о том, в какую ярость пришел бы старый граф, его чопорный накрахмаленный дядя, который боялся всего вульгарного пуще публичного позора в колодках, если бы видел это. Но другая часть Хью — крошечная, которая была британской до глубины души, насколько бы он ни чувствовал себя здесь не в своей тарелке, — стремилась защитить это хрупкое место от перипетий внешнего мира, от таких, как он сам.