Книга Искатель, 2008 № 08, страница 98 – Журнал «Искатель», Станислав Родионов, Владимир Анин, и др.

— Сереженька, ты уже встал? Сейчас я сделаю кофе.

— Не надо, Лидуш. Я поднимусь к себе наверх, посмотрю парад.

Когда Сергей вышел, Петр Борисович не выдержал:

— Слушай, Лида, неужели ты в самом деле веришь во все эти хитрости со временем. Этого ведь не может быть, потому что не может быть никогда. Я все думаю: никакой он не брат, а просто самозванец, бандит какой-нибудь, который решил у нас таким образом отсидеться.

— Ты опять за свое. Я не знаю, как там со временем, но знаю точно: это действительно мой брат, вернувшийся с войны. Бедная мама, сколько она тогда его искала, ведь он заезжал к нам на квартиру: там его гимнастерка осталась. Она и умерла рано, все переживала, мучилась судьбой пропавшего сына.

— Не знаю, — Петр Борисович пожал плечами, — но тип он неприятный: молчит все время, смотрит волком, кашляет подозрительно, еще завезет нам туберкулез.

— У него осколок в легких, потому и кашляет. Посмотрела я бы на тебя, случись такое с тобой: после всех ужасов войны оказаться в совершенно ином мире.

— Да я что! Я же достал ему по твоей просьбе фальшивые документы — как иначе объяснишь его появление, работать устроил в нашу автомастерскую, — пробубнил Петр Борисович.

Сергей, поднимаясь на второй этаж, слышал весь разговор сестры с мужем. Может быть, действительно он — это не он, но вот под кроватью его старенький чемоданчик, его орден, его медали. Почему ему так трудно жить среди его сегодняшних современников; просто нет сил привыкнуть. По ночам все снятся взрывы, переправы через Днепр и Вислу, во сне он все еще стреляет, выносит из-под обстрела своего уже мертвого друга Колю Лесенкова. Тоска, страшная, прессующая, все время давит грудь.

Сергей включил телевизор — с новой техникой он освоился гораздо быстрее и легче, чем с людьми. Красная площадь, она одна только и знакома, а Москва, город его детства с кривоватыми переулками, греющими сердце своей уютностью, изменилась до неузнаваемости.

Парад: идет новая военная техника, танки. Сколько раз ему снилось, что он пытается подбить наползающее чудовище, как тогда в Белоруссии. Везут огромные, хищно нацеленные ракеты. Если бы они были у нас тогда, в военные годы, может быть, не пролилось столько крови, а впрочем, возможно, пролилось бы в сто раз больше — у фашистов должно было быть что-то подобное. Парад закончился, пошли ветераны. Сергей напряженно всматривался в экран: держатся, но идут с трудом, деды, а не те, молодые, кто воевал с ним рядом. Третий Белорусский фронт, его дивизия, нет ни одного знакомого лица, да впрочем, при переправе через Вислу от их полка почти ничего не осталось, а пополнение пришло, когда он был в госпитале. Надо ехать в Москву, прямо сейчас: говорят, в скверике у Большого театра до сих пор встречаются ветераны.

Накинув куртку и стараясь не шуметь, он спустился вниз и незаметно выскользнул из дома; впрочем, можно было не проявлять такую осторожность — никто бы не спросил, куда и зачем он идет: Лидия Васильевна тщательно оберегала его независимость, даже себе не позволяла проявлять ненужное любопытство, по-матерински чувствуя, как брату неприятен повышенный интерес окружающих. Однако у калитки Сергей столкнулся с Татой — она будто караулила его.

Эта девушка с бледным лицом, всегда без косметики, с откинутыми на левую сторону светлыми волосами, слегка вьющимися у висков, с затеняющим глаза отсветом стекол очков, несмотря на некоторую анемичность внешности, обращала на себя внимание именно своей несовременностью. Сергей, часто сталкиваясь с ней то дома, то на даче — Татьяна Сергеевна с дочерью были почти членами семьи Варенцовых, хотя это и раздражало Петра Борисовича, — не мог не почувствовать приглушенного очарования этой всегда молчаливой молодой женщины; не отметить изящества ее невысокой фигурки, скорее, из девятнадцатого, а не двадцатого века. В отличие от его теперешних современниц, отторгающих своей разнузданностью и агрессивностью, Тата, наоборот, некоторой пугливостью в отношении людей все более и более привлекала Сергея; кроме того, он остро чувствовал ее ответный интерес. Она вызывала у него ассоциацию с трепетным зеленым листочком — засветило солнышко, и он, глупый, доверчивый, начал разворачиваться, раскрываться, разрывать тугую почку, приветствуя весну; но потом захолодало, и он так и остался полуразвернутым. Встречаясь, они иногда болтали, неожиданно для самих себя открываясь перед собеседником, несколько раз вдвоем выбирались в консерваторию, на концерты. Однажды она случайно или нарочно — это так и осталось для него загадкой — приехала вслед за ним на пустую дачу. Днем они отправились в зимний лес; гуляли, о чем-то говорили, неожиданно для Сергея легко перепархивая с темы на тему; стряхивали с согнутых тоненьких стволов слишком тяжелые снежные пласты, а под конец, развеселившись, затеяли игру в снежки и упали на скользком скате. Смеясь, Сергей принялся стряхивать с нее снег, она сняла очки, и Сергей вдруг увидел ее глаза: серо-голубые, с фиалковым отливом, в обрамлении прямых неровных ресниц. Они, казалось, заглянули в самое его нутро; заглянули осторожно, мягко, по-матерински, прощая все нелепости и червоточины, что увидели там; заглянули, сопереживая и успокаивая. Еще совсем близко были ее губы, яркие на бледном лице, полураскрытые, ждущие, и он, не удержавшись, наклонился и припал к ним, а они страстно ответили ему, да так, что Сергей почувствовал вкус крови, просочившейся из трещинки на нижней губке. Ночью Татка, оставшаяся ночевать, поднялась к нему наверх, но он, услышав ее шаги, одновременно желая и не желая ее, испугавшись банальности ситуации, нарочно громко щелкнул замком, запирая дверь своей клетушки, но пять минут спустя, не в силах подавить вспыхнувшее желание, сам спустился в гостиную с открытой, зовущей дверью. Его ласки были бессловесны, почти грубы, но Татка подчинилась ему во всем, млея и пылая в его неуклюжих руках. Она заснула, а Сергей лежал рядом, и беспокойство и недовольство нарастало в нем, а еще его уже терзало чувство вины перед этой женщиной-девочкой, так доверчиво бросившейся в его объятия, объятия странника во времени. Да, он — пленник времени, которое оторвало его от тех, с кем он родился и рос, и послало в далекий чужой мир. Под утро он потихоньку встал, оделся и уехал в Москву. Больше на дачу зимой, когда он был один, Тата не приезжала.