Книга Черные перья, страница 29 – Ребекка Нетли

Айрис что-то бормочет. У меня стучит в голове, я смотрю в окно – луна ушла. Что-то ощущается в комнате, словно по ней кто-то прошел.

Айрис открывает глаза, широко разводит руки и шепчет:

— Они идут.

В этот момент все освещается, как будто в лампе зажегся фитиль. Шея у меня взмокла. Все это неправда, убеждаю я себя. Так говорила моя тетя, рассказывая, что нас можно убедить поверить в то, чего нет, – стоит лишь посмотреть на игру хороших актеров. Все неправда.

Чувствуя послевкусие настойки, я задумываюсь, не ее ли это действие.

Диорама замирает. Айрис тоже молчит. Глаза ее остекленели, губы беззвучно шевелятся, и я вспоминаю святых и одержимых.

Внезапно Айрис поворачивает голову и смотрит на меня с удивлением и одновременно почему-то с упреком.

— Ты, – шепчет она.

Не знаю, сколько мы просидели, но в конце концов Айрис, вздрогнув, снова смотрит на шар и говорит:

— Они ушли. Мне так холодно, Южанка, так холодно.

Миссис Норт бросается за пледом.

Тяжело опираясь тонкими руками на подлокотники, Айрис медленно встает, как будто внезапно прибавила сорок лет. Так же медленно подходит ко мне и проводит ледяным пальцем по щеке – вроде бы выражение нежности, но в глазах подозрительность и враждебность.

— Ты, – резко повторяет она. – Ты.

— О чем ты? – хрипло спрашиваю я.

Но она, не отвечая, продолжает пристально смотреть на меня, под кожу, минуя скелет, в мягкое, незащищенное нутро.

Миссис Норт уводит ее.

Не слышно больше свиста ветра, шипения огня, но теперь я острее чувствую запах дыма от яблоневых поленьев, лимонного масла и забродившего теста в кадках.

При свечах шар будто дымится. Мне не терпится взять его. Дверь в комнату Айрис закрыта. Сердце у меня сжимается, я протягиваю руки и кладу ладони на шар, как это делала Айрис. Ничего, только гладкое стекло, но затем резкая боль в животе, как будто выдирают внутренности, и меня заливает волной жара.

Охнув, я отдергиваю руки и осматриваю комнату. Никого, но вокруг опять что-то изменилось. Я жалею, что дотронулась до шара, ругаю себя. Будто, прикоснувшись к нему, можно сделать бывшее не бывшим. Какая глупость.

С диорамы медленно, как во сне, опускается и ложится на стол черное перышко, а сзади раздается легкий вздох. Хватит, думаю я и, с трудом встав, иду к выходу.

В коридоре очень темно и все кажется незнакомым. Чтобы идти поскорее, я приподнимаю юбки, думая лишь о том, какое утешение принесет знакомая комната.

Попетляв по коридорам, оказываюсь в южном крыле. Как я сюда попала? Видимо, в смятении свернула не туда. Вернувшись, опять вижу круглое окно. Из тишины, из мрака, куда не достигает свет ламп, доносятся звуки. Во рту пересыхает, и ясно, словно она рядом, я слышу Айрис: «Ты».

И вдруг каменею, оглохнув от собственного осипшего дыхания: в темном конце коридора что-то смутно мелькает.

— Нет.

Я произношу это вслух, но губы при этом неподвижны. Ощущение чужого присутствия не ослабевает, однако, хотя я всматриваюсь до боли в глазах, вижу только заляпанную тенями стену. И все-таки я бегу. Горло стискивает ужас.

Время от времени я останавливаюсь, поскольку сзади чудятся шаги. Только в конце коридора, завидев черную лестницу своего крыла, я, опершись на балясину, могу расслабиться. «Там ничего нет, – твержу я себе, – ничего нет, ничего». В гулком коридоре отдавался лишь звук моих же шагов.