Книга Мистический капкан на Коша Мару, страница 74 – Евгения Райнеш

Эрика…

Такой она была лет пятнадцать назад. Удивительно, но оказалось, что Клим прекрасно помнит свою подругу в детстве. Словно разошлись края времени, а потом опять сомкнулись, поглотив много лет его жизни, и даже царапины не осталось на месте смычки. Глазами ребёнка Клим смотрел в глаза ребёнка.

Он ещё раз щёлкнул мышкой, и Эрика из детства отодвинулась вглубь капли.

Короткое платье цвета спелого абрикоса. Было ли у неё когда-то такое? И да, и нет. Сложно объяснить, почему Клим одновременно и помнил, и не помнил его. Светло-каштановые волосы, не рыжие, а почти медовые на солнце, растрепались из толстенькой, небрежно закрученной косы. Серо-зелёные глаза — огромные, как цветущая поляна ранней весной, чуть вздёрнутый нос с парой-тройкой веснушек. Он давно не видел этих симпатичных веснушек, даже уже забыл, какие они были милые. Очевидно, Эрика, повзрослев, беспощадно вывела их. На скулах горел румянец — словно девочка только что стремглав куда-то неслась и резко остановилась.

Эрика…

Она и… Не она. «Другая Эрика» — мелькнуло у Клима в голове. Почему он когда-то звал её «другая Эрика», и только сейчас вспомнил об этом?

Ложная память за те несколько секунд, что Азаров смотрел в знакомые до боли и в то же время совершенно незнакомые глаза, подсовывала странные картины, которых в его детстве не было и не могло быть. Этот дом, который с лёгкой руки Наты он называет сейчас Кош Маром, виделся огромным, прохладным, с бескрайним садом, с кучей запрятанных «секретиков» под ветвистыми деревьями. Качели — он видел так явно, что на площадке перед домом, заросшей густой травой, между двумя высоченными стволами трепыхались качели на толстенных, мохнатых как лапы паука верёвках. И в то же время Клим знал, что в том месте никаких деревьев перед домом не было, и качели не покачивались на летнем ветерке.

Какой-то складной столик — лёгкий, ажурный, а за ним на шезлонге почти лежит, свесив усталые руки с подлокотников измождённая женщина. В тёмном платке под жарящим солнцем и длинном несовременном платье, очень худая, немного пугающая, но Клим знал, что она добрая. По языку сладко покатился привкус лёгкого фруктового пирожного, рот наполнился слюной. Фантом пирожного, которым Клим никогда не лакомился в детстве — забыть такое было бы невозможно — возник на секунду, но тут же исчез под ищущим взглядом смотрящей на Клима с иной стороны экрана девочки в капле воды.

Другая Эрика махнула рукой куда-то за водоколонку, показывая, что там скрывается нечто очень, просто невероятно важное. В лучах далёкого солнца её рука чуть просвечивала, словно перламутровая раковина. Она звала его вглубь капли, и Клим, явно понимая, что это — мираж, игра света, всё равно уже готов был сделать шаг, чтобы войти в тот, другой мир.

Взгляд девочки вдруг налился взрослым страхом, таким настоящим, что невозможно было не поверить, списать на детскую впечатлительность. Там таился самый настоящий, серьёзный кошмар, а не какой-нибудь мёртвый голубь или отвязавшаяся с цепи соседская собака.

Азаров щёлкнул несколько раз мышкой, надеясь, что картина раскроется полностью, и он сможет увидеть это нечто, так напугавшее девочку. Но на последующих кадрах была всё та же водоколонка, и Эрика исчезла, а вскоре волшебный ландшафт из «ложного» детства опять размылся невнятными зигзагами.