Книга Заступница, страница 37 – Владарг Дельсат

— Предлагаю прошлое оставить прошлому, — гладит меня любимый, на что я киваю.

Главное мы узнали — самое начало было очень странным, так что вполне могло быть и постановкой, а могло и не быть. Но почему-то только сироты и я… Валера… Не помню, были ли у него родители. Причём за большинство заступиться было просто некому, поэтому… Однако Стас прав — мы ничего не узнаем. Там мы оба умерли, и больше ничего не будет. Нельзя вернуться, чтобы посмотреть, поэтому любимый прав — нужно жить дальше. Может быть, тот бункер меня подготовил к этой жизни, чтобы я не сошла с ума от этой боли и осознания, что со мной делали и хотели…

— Здравствуйте, ребята! — верхний люк мы не закрыли, поэтому «пионерки» спокойно спускаются по лестнице к нам. — А мы к вам!

— Здравствуйте, — улыбается Стас. — Лера вас не помнит. Она ничего не помнит, поэтому ей нужно всё снова рассказывать.

— Мы знаем, — кивает одна из «пионерок».

Девочка со светлыми, кое-где седыми волосами и зелёными глазами, оказывается Идой. Это имя такое. Она одета в длинное, почти до пяток, серое платье с красным, что-то смутно напоминающим галстуком на шее. Вторую зовут Катей. У неё тёмно-русые волосы, серые глаза и очень серьёзный взгляд. Одета она тоже в платье, но не такое длинное, как у Иды, ну и красный галстук, тоже что-то означающий, находится у неё на шее.

Оказывается, они пришли, чтобы вернуть нам галстуки, которые мы сдавали, потому что я была связной, а Стас ходил убивать фашистов, и галстук надевать было бы неправильно — он издали виден. Но так как я ничего не помню, девочки начинают рассказывать мне о том, что такое пионерская организация, зачем она нужна и что делает, а я слушаю их, приоткрыв рот от удивления.

Главное — не то, что они рассказывают, а как! Они искренне верят в то, что говорят, их слова совсем не такие, как по телевизору, а наполнены какой-то внутренней силой и верой. Наверное, коммунизм — это тоже такой Бог, который обязательно придёт, чтобы погладить. Мне нравится быть частью Пионерии, тем более что меня никто не спрашивает. Поэтому мне на шею повязывают галстук, и я пропеваю, что всегда готова к борьбе, ну это-то правда…

— А почему она поёт? — спрашивает Катя, но не зло, ей действительно интересно, я слышу по интонациям.

— Заикается, наверное, помнишь, как у меня было? — отвечает ей Ида.

— Заикается, — подтверждает Стас. — Чуть не замучили мою маленькую… — ласково говорит он, а я спрашиваю Иду, почему она заикалась.

И она, ничуть не смущаясь, рассказывает мне почему. И об убитой на её глазах семье, и о том, как именно её спасли партизаны… Я понимаю, что мне ещё очень сильно повезло, потому что всё могло быть намного, намного хуже. Я думала, со мной поступили бесчеловечно, а оказывается, это ещё повезло — и спасли меня вовремя, и вообще…

Фашисты очень страшные, просто жуть какие, поэтому и Катя, кстати, почти не улыбается. Две оставшиеся совсем одни девочки, которых спасли партизаны, и не просто, а дали семью. Они больше не сироты, потому что у каждой есть кто-то, кого и Ида, и Катя могут назвать мамой. И, по-моему, это важнее всего. Нас опекает тётя Сара, но мы пока, по словам Иды, не можем никого принять в родители, а как только сможем, они у нас сразу же появятся. Вот от этой фразы я задумываюсь и вижу, что Стас тоже ошарашен.