Книга Ленинградцы, страница 61 – Владарг Дельсат

— И вот тебе ещё истинная пара, Серёжа, — к нам подходит Милалика. — Гриша, представь свою единственную.

— Это Катя, — негромко произношу я, поднимаясь на ноги, чтобы прикрыть собой моих девочек. — Она моя…

— Она твоя, — кивает царевна. — А ты её, и никто вас не разлучит. Поэтому сейчас вы веселитесь, а взрослые люди разбираются с деталями. Это понятно?

— Это понятно, — киваю я, в очередной раз поражаясь пониманию сильных мира сего. — Пойдём? — предлагаю я Кате.

— А дочка? — с ходу интересуется она, и от того, как её назвали, Алёнка буквально расцветает улыбкой.

— Я с Талитой посижу, — сообщает она, убегая обратно к царевне, чтобы сразу же начать что-то рассказывать.

Я уже думаю, что сейчас будет один из тех, новоизученных танцев, больше на балет похожих, но снова звучит вальс, только совсем другой. Катенька улыбается мне, и я делаю шаг, обнимая её за талию, рядом обнаруживаются и другие пары, а затем меня будто выбивает из тела, и я просто ничего не помню, наблюдая как бы со стороны.

Робкие первые ноты звучат обещающе, но очень ласково. В большом зале медленно кружатся пары, будто наливаясь внутренним светом. И я вижу нас с Катей со стороны, как будто сверху, а мелодия всё ускоряется, становится торжествующей, как будто подчёркивая собой самую суть любви. И снова — медленные, тоскующие звуки скрипки, ставшие яркой мелодией, заставляющей испытывать неземное совершенно чувство единения и счастья. Действительно торжествующая мелодия, кажется, резко оборвавшаяся с последними тактами. Хочется, чтобы это продолжалось, чтобы торжество продолжалось, и, кажется, не мне одному этого хочется.

Но я вижу шальные какие-то глаза своей самой любимой девочки на свете, ощущая это счастье, и просто теряюсь в своих ощущениях, почти не замечая происходящего вокруг меня. Интересно, как мы умудряемся не натыкаться друг на друга?

Стоит мелодии утихнуть, и Катя обнимает меня, чтобы застыть в недвижимости. Мы не одни такие, вовсе нет, но именно сила бушующих во мне эмоций не даёт ничего сделать. А потом мы с ней, конечно, идём ко столу, чтобы посидеть с Алёнкой. Но я опять вижу тоску в глазах Талиты, решившись всё-таки полезть не в своё дело.

— Талита, всё будет хорошо, — говорю я ей. — Я обещаю тебе, вы будете вместе.

Буквально полыхнувшая надеждой из глаз Талита поднимает свои до этого момента грустно опущенные ушки, заставляя мою Катю охнуть от восхищения. А я точно знаюё: теперь всё абсолютно точно будет хорошо.

Зовут меня Екатериной Ивановой. Родителей своих я не знаю, их каппелевцы, кажется, убили в Гражданскую. И родителей, и двух старших сестёр, а меня не нашли. Меня взяла к себе баба Зоя, соседка наша, и пока она была жива, я жила у неё. Мамой звать себя она запрещала, почему так, я не знаю, поэтому самой заветной моей мечтой было обрести маму.

Когда баба Зоя умерла, мне было двенадцать. Определили меня в детский дом, где поначалу было непросто, но я справилась. Затем меня взяла к себе женщина взамен погибшего сына. Она мне это очень чётко дала понять с самого начала. Она как раз хотела, чтобы я её называла мамой, и я называла, это было платой за то, что меня кормят и живу я в «семье», а не в детдоме, хотя в детдоме было теплее.

В школе у меня всё было хорошо. Сначала с классом выстроились дружеские отношения, а потом, классе в девятом, моё сердце украл Гришка Нефёдов. И вот я пошла вслед за ним в медицинский. Он будто и не видел моего к нему отношения, отчего было грустно, но самой признаться мне было страшно. Я боялась насмешек, ведь чувство, живше во мне, было единственным светлым пятном в моей жизни, чего никто, разумеется, не знал. На людях «мама» фальшиво изображала любовь, а дома… Домой я старалась приходить, только чтобы переночевать, когда подросла. В детстве-то понятно — принеси, помой, убери… Вся домашняя работа была на мне, отчего я очень уставала, но зато и научилась многому.