Онлайн книга «Ленинградцы»
|
— Покормите их, — приказывает мой старый учитель. — Немного, жидкой пищей. — Хорошо, доктор, — соглашается кто-то, а уже очень голодная Алёнка даже поскуливает от осознания того, что говорят. Я прижимаю дочку к себе, уговаривая чуть-чуть потерпеть. Кажется, такое уже было, только не помню когда. Видимо, медсестра слышит этот пронзительный, хоть и очень тихий скулёж, и через, кажется, всего одно мгновение я ощущаю ложку у своего рта. Раскрыв глаза, я вижу, что и доченьку кормят, значит, можно есть спокойно. Я глотаю прозрачный, но очень вкусный бульон, а сам вспоминаю тела, лежащие на снегу. И даже на ступеньках больницы. Дойдёт человек до больницы, присядет на ступеньки — и всё. В одном шаге от спасенья… Когда с нами заканчивают, я прошу кусочек хлеба, маленький, даже пальцами показываю какой, а в глазах только что кормившей меня женщины просто первобытный ужас. Видимо, спросив разрешения у доктора, через некоторое время она вкладывает мне в руку немного хлеба, а потом просто всхлипывает, глядя на то, как я отдаю его доченьке, уговаривая рассасывать, а не съедать сразу. — Мальчик, а зачем? — не понимает она. — Так кушать меньше хочется, — отвечает ей Алёнка. — И как будто всё хорошо, хлебушек есть… и молочко тоже… — Будет, маленькая, всё будет — и хлеб, и молоко, и сахар, — привычно говорю я ей. — Я тебе верю, папа, — кивает она. — Ты меня никогда не обманывал. И вот эта женщина, медицинская сестра, по возрасту, наверное, и не такое видевшая, плачет. Просто плачет от слов, сказанных безо всяких эмоций, но при этом наполненных такой верой в своего папу… Война нам принесла многое: и молоко очень разное, и витамины из лебеды, но самое главное — она научила нас ценить каждый день и тепло родного человека. Потому что сегодня жив, а завтра… жил. * * * Конечно же, приходят товарищи, расспрашивают и меня, и Алёнку, но мягко, на допрос это не похоже совершенно, при этом вопросы касаются даже личных сторон жизни. Ну это понятно как раз, им нужно подтверждение, что я тот самый Нефёдов, а не самозванец какой. Постоянно забываю, что я ещё мальчишка совсем, но отвечаю, как могу, честно. Затем, после недели сплошных расспросов, наступает затишье, которым я, честно говоря, наслаждаюсь. У нас достаточно хлеба, нас кормят, отчего голод притупляется. Он остаётся в голове, но эта постоянная тянущая боль в животе пропадает. С ней исчезает и слабость, я чувствую себя уже в силах подняться и хоть душ принять, хотя в первые дни было страшно до жути — боялся морозного удара холодной воды, но вода у нас есть уже и тёплая, поэтому надо только силы наскрести. Алёнку моет медсестра, так нам, кстати, и не представившаяся, но не суть. По прошествии ещё одной недели, когда я уже в силах ходить и не падать, в палату заходит человек. Я сразу же его, конечно, узнаю. Я втайне надеялся на то, что однажды придёт именно он, что будет значить — нам поверили и прошлый кошмар не повторится. Итак, однажды после завтрака, когда я массирую Алёнкины ноги, стараясь научить её ходить, дверь открывается, и в палату заходит товарищ Берия. Всесильный нарком смотрит на меня, принявшего чуть ли не строевую стойку, и улыбается. — Садись, Гриша, — с лёгким акцентом говорит он мне. — Садись. — Здравствуйте, товарищ Берия, — едва не забываю я поздороваться. |