Книга Ленинградцы, страница 23 – Владарг Дельсат

— Засыпайте, дети, — мягко говорит она и начинает петь.

Та самая колыбельная, забытая уже по прошествии лет, заставляет меня привычно закрыть глаза. Я знаю, у Алёнки кошмаров не будет, пока она со мной, а вот у меня… Со мной не всё так просто, поэтому я только надеюсь на то, что дам и маме отдохнуть, но мои надежды тщетны — навалившийся на меня сон приносит и картины памяти.

И снова я, впрягшись в волокуши, иду по снегу к пациенту, чтобы доставить его или её в больницу. Снова пестреют надписи на проспекте, хотя я знаю уже, где более опасно, а где менее, поэтому жмусь к домам, что тоже рискованно. И снова раненым зверем воет сирена воздушной тревоги, а я командую медсёстрами. Нужно убирать малышей в бомбоубежище, поскорее, и я несу на руках тех, кто не может двигаться самостоятельно.

И, как тогда, под снарядами и бомбами, мы собираем травы, чтобы помочь детям с витаминами, а разрывы всё ближе. И Лариска, как живая, встаёт перед глазами, и Катька, а я умоляю сестёр уходить, потому что здесь очень опасно; они же просто становятся рядом и помогают мне. Вот я уговариваю очередного малыша поесть отвратительный на вкус соевый творог — и внезапно просыпаюсь в маминых руках.

— Этого не будет, сыночка, не будет, — говорит она мне, гладя по голове, а я прихожу в себя, сразу же проверив Алёнку.

— Я и не знал, мама, о том, что молоко бывает таким разным, — ещё не придя в себя ото сна, рассказываю маме, как мы кормили малышей, а мама всхлипывает вместе со мной.

— Всё будет хорошо, сынок, спи, — гладит она меня, и в этот раз я засыпаю без снов.

Мне действительно хочется верить, а ещё немного интересно: как будут приглашать в эту самую школу, потому что я вряд ли соглашусь. Правда, насколько я понимаю, меня и не спросят. Или всё-таки спросят? Это очень сложный, по-моему, вопрос, поэтому я решаю пока не думать над ним, а просто спать.

Утро начинается как-то вдруг, без воздушной тревоги, но голосом Ленинградского радио, ещё не знающего нашей поэтессы, без которой не уверен, выжили бы мы или нет. Я слушаю такие родные позывные, глядя в потолок. Мама спит на кровати рядом с нашей — наверное, медсёстры уложили её — а я просто не шевелюсь. Открывшая глаза Алёнка получает кусочек заначенного мной с вечера хлеба и молча ест, а я жду завтрака, собрав всю свою волю в кулак. У меня есть ещё кусочек, но он тоже дочке, потому что она маленькая совсем.

— Проснулись? — интересуется вошедшая в палату медсестра. — Сейчас завтрак принесу.

Алёнка, услышав о завтраке, начинает беспокоиться, тихо поскуливая, но я её успокаиваю, прижав к себе и уговаривая чуть-чуть потерпеть, как и каждое утро. Здесь нет голода, но в нас двоих он живёт. Наши души грызёт страшный зверь блокады, будто мы всё ещё в огненном кольце. И я понимаю — всё будет непросто, но надо мной появляется озабоченное мамино лицо.

— Что с ней, сынок? — интересуется мама, внимательно глядя на дрожащую Алёнку.

— Голод, мама, — просто отвечаю. — Просто голод. Алёнка боится, что тётенька медсестра пошутила, ведь хлебушка с утра было совсем мало.

— Ох, дети, — вздыхает самый близкий мой человек, — мы справимся.

Я знаю, что мы справимся, иначе быть не может, и я уже хочу заговорить об этом, но нам как раз приносят жидкую кашу, практически полностью меня парализуя. Я с огромным трудом беру себя в руки, потому что сначала надо покормить доченьку. В первую очередь у нас Алёнка, следом уже всё остальное.