Книга Развод. Я (не)твой подарок, дракон!, страница 48 – Юлианна Винсент

— Врешь, — его голос стал тише, но от этого только страшнее. Другая рука поднялась, и он провел большим пальцем по моей нижней губе. Жест был настолько неожиданно нежным, что у меня перехватило дыхание. — Ты знала. Ты всегда знала. Все это время... И тайно пользовалась им. Я хочу знать, для чего!

— Для ночных прогулок, конечно же, — попыталась я сохранить сарказм, но голос дал трещину. Его близость, этот взгляд, в котором ярость боролась с чем-то похожим на влечение, сбивали с толку. — Когда у тебя настолько неопределенный муж, который сам не знает, чего хочет, тут не только по тоннелям гулять начнешь. Тут еще и на луну можно начать выть.

— ХВАТИТ! — его рык оглушил меня. Он рванул меня к себе, и я врезалась грудью в его твердый торс. Его руки сомкнулись на моей талии, а пальцы впились в ткань платья. — Я видел дневник! Я видел твой страх! “Если он узнает, он убьет меня”! О ком ты писала? Обо мне? Ты боялась, что я узнаю про тоннель?

Он тряс меня, и мир поплыл перед глазами. Но я не сдавалась. Язык — мое единственное оружие.

— Этот дневник писала Галия! И я понятия не имею, чего она боялась! — выкрикнула я ему в лицо. — Может, она боялась, что ее муж-дракон, который не видел в ней человека, однажды просто сожжет ее за то, что она посмела захотеть счастья! Может, твой взгляд, полный разочарования, и был для нее смертным приговором!

Рикард замер. Его лицо исказилось. Чешуя на скуле, которую я заметила прошлой ночью, проступила снова, золотистыми бликами. Он тяжело дышал, и в его глазах бушевала настоящая гражданская война.

Ярость дракона боролась с болью человека, подозрение — с тем самым необъяснимым притяжением, которое висело между нами с момента появления Печати.

— Не... — он прохрипел, и его голос снова изменился, стал хриплым, надтреснутым. — Не делай из меня монстра. Я не поднимал на нее руку. Никогда.

— Руки — не единственное оружие, Рикард! — крикнула я, чувствуя, как слезы подступают к глазам от бессилия и этой дурацкой, всеобъемлющей ярости. — Равнодушие убивает не хуже когтей! Ты купил ее, как вещь, и ждал, что она будет благодарно пылиться на полке! А когда она начала тихо умирать от тоски, ты решил, что она сломана, и пора заменить ее на новую!

Он отшатнулся, будто я его ударила. Руки на моей талии разжались, и я едва удержалась на ногах. Он отвернулся, схватившись за край стола так, что дерево затрещало. Я видела, как напряглись мышцы на его спине, как дрожал он всем телом.

— Зачем... — он говорил, глядя в стену, и голос его был полон потерянности. — Зачем ты это делаешь? Зачем защищаешь ее? Ты же не она.

— Потому что я ее видела! — выдохнула я, и голос сорвался на шепот. — Потому что я чувствовала ее страх, ее отчаяние! И потому что, черт возьми, я теперь в ее шкуре! И мне надоело, что все мужчины вокруг считают, что имеют право решать, какой мне быть! Надоело до тошноты!

В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой — щемящей, болезненной. Рикард медленно повернулся. Чешуя уже почти сошла, но глаза... В них не осталось ярости. Только усталая, ледяная пустота. И та самая, едва уловимая тень — как будто он смотрел на меня и видел что-то, что одновременно притягивало и отталкивало его.

— Я не защищаю ее, — устало продолжила я. — Я пытаюсь до тебя донести, чтобы ты вынул уже, в конце концов, глаза оттуда, где они быть и не должны и посмотрел смело правде в глаза. Галия никогда не любила тебя. Она просто ждала, когда ее любовник сделает то, что пообещал ей, чтобы она стала свободной. Она хотела сбежать с ним.