Книга Ведьмина роща, страница 106 – Елена Абрамкина

И ускорить бы мелодию горькую, пролететь бы над всем этим, глаза зажмурив, да дядька Василий не торопится, растягивает наигрыш. Всю душу Глаша измаяла, все слезы выплакала, а вместе с ними и дурман злой, что сердце едва камнем не сделал, смыла. И про сестру младшую вспомнила, которую беречь обещала, и про тетку с дядькой, что против всей деревни ради нее пошли, и про народ деревенский, что и в самом деле одумался да со словом добрым к роще приходил.

А пастух другую песню затянул, светлую да нежную, про двух сестер, и не сразу заметила Глаша, как стал ему голосок тоненький подпевать. Очнулась Глаша, голову подняла, глядит – сидит одуванчик ее подле пастуха, головку повесила да в руках что-то теребит, а коза к ней лезет: то косу жевать примется, то в лицо лизнуть норовит. Отмахивается Аксюта и все в руках что-то катает, разглядывает. Тихонечко подползла Глаша поближе, смотрит – а сестра в рука браслетик теребит, что Глаша ей плела, и так и сяк ниточки перекрещивает, доплести пытается, да все не выходит. Присела Глаша рядом, за пальчиками маленькими следит. Одну ниточку Аксюта верно кладет, другую поверх, а третья все путает…

— Не сюда ее, Аксюш, понизу пусти, под вторую, в петельку.

Попробовала Аксютка – получилось, завязался узелочек, новые ниточки подхватила, быстро-быстро пальчиками заработала, в три минуты браслетик доплела. Потом вдруг подскочила резко, браслетик через сестрину голову перекинула да зашептала:

Схватила Глашу ручонками, держит крепко-крепко, ноготочками маленькими так и впивается в запястья сестрины.

И совсем светло у Глаши на душе стало, и обида забылась, словно рассыпалась. Обняла Глаша сестру, прижала к себе, та носом захлюпала, захныкала:

— Глупостей я наговорила с перепугу, а ты и поверила! Ну как я тебя прогоню, Глаша? Ну куда я без тебя!

Прижимает Глаша сестру к себе, волосы льняные между пальцами заплетает. Уже и не понимает, с чего так обиделась, сама же не хотела Аксютке колдовство показывать, знала, что напугается одуванчик ее маленький. Нет, не оставит она ее одну, не уйдет прочь: обещала беречь – так сдержит слово.

Аксюта все не пускает сестру, вцепилась в нее да к колхозу тянет. Так в обнимочку к бабке домой и пошли. Остановятся, обнимутся крепче, слезы утрут друг другу, а коза за веревочку дергает, стоять не дает – так и пришли, не понять, кто кого привел.

Не сразу понял Хожий, что за напасть милой его сердце заморозила, да не туда и полетел беду избывать. Только поднялся от колхоза, налетели птицы, закричали, что брат его Глашеньку к реке заманил. Быстрее ветра помчался Хожий, вот уже река под крылом змеится, а посреди реки милая его стоит, низко так склонилась, того гляди волной захлестнет. Ринулся вниз, да не поспел: поднялась волна выше леса, вмиг не стало ничего! А как отступила вода, видит – соколиха белая уж над берегом кружит, сама, незнамо как, с водяным совладала. Проводил Хожий милую до луга, где дед Василий на рожке играл, дождался, пока Аксюта ее схватит да в колхоз поведет, а сам вернулся к реке брата к ответу призывать.

Никто не видел, как сошлись два брата у реки, как гнал старшой меньшого за дальние моря, покуда мать того под подол не упрятала. Долго гроза над океаном волну трепала, долго в гневе расшвыривал Хожий брызги соленые, сотрясал покои мачехины, да не пустила она его, не отдала пасынку кровь родную на растерзание. К вечеру остыл Хожий, подуспокоился и назад устремился, где ждала его любимая.