Книга Песня для Девы-Осени, страница 87 – Елена Абрамкина

— Вот оно как… – протянул домовой, почесывая бороду. – Значит, ты и есть Гришук-гусляр…

— А ты, никак, слыхал про меня? – удивился Гришук.

— Да кто ж о тебе не слыхивал?! – Домовой подпрыгнул и хлопнул себя по коленям. – Люди разве что, ну так им дела мало до того, что в мире творится. А у нас уж давно по рекам и лесам весть о тебе прошла, сама Матушка помогать просила чем сможем. Вот я недотепа! Не признал! Кому ж еще, как не Гришуку-гусляру, Груню мою выручить на ум бы пришло?!

Домовой протянул Гришуку палочку с грибами и подсел поближе.

— Ты про Хозяина нашего дурного не думай: он суров, да справедлив. К тому ж про тебя тоже наслышан, уж и Микита, и Афанасий-лесовик слово доброе о тебе передавали. Так что ждет тебя Хозяин. Да и мы с Груней спасителя своего не забудем. Главное – Хозяюшку его не обидеть ненароком: он ее страх как любит. Ну да ты парень негордый, даже к кикиморе с сердцем отнесся. – Тиша достал другую палочку и отложил в сторону, а третью уже себе взял. – Как доберемся до деревни нашей, ты у моста меня жди: я Груню наперво отведу домой, а потом ворочусь да к Хозяюшке тебя сведу. Ты ей все, как есть, расскажи, не утаивай: она у нас добрая, до чужого горя участливая, за тебя перед мужем заступится. А уж там сам разберешься, как быть.

Домовой помолчал, обгладывая грибы с палочки, поворошил угли и кивнул Гришуку:

— Нет у меня всего знания-то, да и почто оно мне? Только смекаю я, что, кабы была Ясна в том краю, откуда не воротишься, уж давно весть об этом раскатилась по всем землям, не было бы нам ни лета теплого, ни урожая обильного: она хоть дочь и непокорная, но все ж отцом и матерью любимая. А раз небо-то тихое да земля гладкая, знать, жива твоя Ясна.

Ничего не ответил Гришук, но на сердце от слов домового светлее стало.

Одну седмицу ехали, да еще две или три после. Прямо вел Тихон, точно чуял путь к дому короткий.

— Домовой с края земли дом родной отыщет, – весело шепнула Груня. – Хоть в бочке его в море кидай, все одно – назад воротится.

Удивился Гришук, хотел у Тихона спросить, да так и не выдался случай. Утром по туману заехали в холмы, а как солнце марево разогнало, махнул домовой рукой в сторону реки, улыбнулся, вздохнул с облегчением.

— Вон оно – село-то наше. Воротились наконец.

Глядит Гришук с холма: и правда, раскинулись под небом ясным, точно скатерть лоскутная, поля с хлебами золотыми, луга с горстями овец и коров, дворы с огородами и хлевами, озерцо на окраине, все к реке так и жмется, того и гляди в воду скатится. А за рекой частоколом темным лес стоит: дерево к дереву. И словно до края самого тянется тот лес непроглядный: ни полянки, ни просеки, только у самой реки, перед мостом, дом одинокий.

— Это Хозяев дом и есть, – шепнула кикимора, прижимаясь к домовому. – Ох, страшно мне, Тишенька: погонят меня отец с матерью.

— Со мной не погонят, – выпутывая из ее волос хвою и листья, успокоил домовой. – А ежели и погонят, вместе не пропадем, а одну, дуреху такую, уж не оставлю.

— Хороший ты у меня, Тишенька, – вздохнула кикимора, ласкаясь щекой к грубой ладони. – И почему я за тебя сразу не пошла?