Книга Песня для Девы-Осени, страница 8 – Елена Абрамкина

Рассмеялись девушки, в дом не торопятся, знают: не всерьез отец строжится.

— Припозднился ты, Гришутка, – чуть подаваясь вперед и притворно вытирая щеки шитым рукавом, прошептала Арина. – Сосватали нас обеих.

И снова рассыпался девичий смех по крыльцу бубенцами, шаги Епифановы заглушая. А Гришук точно не слышит да не видит их: одна девица длиннокосая перед глазами застыла, точно зайчишка загнанный, глядит на него озерами ясными, губки нежные так и манят. Вышел на крыльцо Епифан, глянул коротко и сразу все понял: смягчились черты суровые, стоит, бороду оглаживает, говорить не торопится. Дочери тоже приумолкли, с Гришука на девицу глазами бегают. Скрипнула доска под сапогом Епифана, встрепенулась девица, косу русую подхватила да со двора опрометью бросилась.

— Идите, негодницы, собирайтесь, – тихо произнес Епифан. – Поезжайте, повеселитесь напоследок. Да Ясну с собой возьмите.

Переглянулись девушки, смехом прыснули и тоже со двора помчались.

— Хороша? – Епифан отпер Гришуку дверь и кивнул в сторону забора.

Гришук плечами повел, а сам и не знает, как ответить: хороша так, что дух захватывает, да Епифановых дочек обидеть боится. Рассмеялся Епифан, хлопнул гостя по плечу.

— Ничего, Гришук, не робей, мои-то теперь просватаны. Говори как есть, не осерчаю!

— Хороша, – выдохнул Гришук, а сам точно хмельной: улыбка так и пляшет на губах.

— То-то и оно, что хороша, – помрачнел Епифан, жене знак дал, чтоб на стол собрала, а сам Гришуку на лавку кивает. – Ты никак шкуры привез? Давно Наум обещал, да что-то припозднился.

— Неможется ему, старый уже, – откликнулся Гришук. – А я один все не поспеваю.

— Оттого и не поспеваешь, что один, – выдохнул Епифан в бороду. – Давай, чего там у тебя нынче?

Гришук разложил шкуры на столе, огладил широкой ладонью, точно по струнам, по шерсти прошелся и с любовью произнес:

— Соболь, две лисицы и куница.

Заблестел под заходящим солнцем мех, заиграл – загорелись глаза у Епифана, руки сами потянулись шерсть переливчатую между пальцев пропустить, но осадил себя, схватил вместо шкур кружки с квасом, одну перед Гришуком поставил, из другой сам отпил да принялся бороду густую с первой проседью перебирать.

— Хороши! Лисицы как раз дочерям на воротники будут: такие же рыжие. Соболя себе на ворот пущу, куницу – Настасье на шапку. – Он снова глотнул квасу, крякнул в ус и остро глянул на Гришука. – Что хочешь за них?

Спросил Епифан да прищурился: тяжелое дело – с Гришуком торг вести, знает, черт лесной, что лучше этих шкур и на городской ярмарке не сыскать, а пуще того, знает цену своему да дедову труду. Лишнего не возьмет, но и своего не спустит. Сидит Епифан, пальцы в бороду запустил и подсчитывает, сколько он готов за шкуры нынче отдать: и хороши, да две свадьбы на носу, сильно-то деньгами не рассыплешься.

Только у Гришука одно на уме – девица у ворот Епифановых. И само с языка слетело:

— Отдай за меня ту, что я у ворот встретил.

— Ясну отдать? – нахмурился Епифан, сильнее принялся ус крутить, головой качает, а Гришук того и не видит, сидит, имя новое на языке катает да все за окно поглядывает: не покажется ли снова?