Книга Песня для Девы-Осени, страница 56 – Елена Абрамкина

Удивился тогда Гришук дедовым словам, а теперь, глядя на мельника с дочерью, понял, как тяжело деду Науму было его отпускать, ведь не мир посмотреть ехал, а с самим Морозом за жену спорить. И неспроста горевал Наум: кабы не Земля-матушка, так не видать бы Гришуку ни города белокаменного, ни терема светлого, ни мельника с его горькой судьбиною. Так в мыслях о старике своем да Матушке-земле Гришук сам не заметил, как задремал.

Рано разбудил его мельник, накормил досыта и повел к тому месту, где водяной из реки обычно выходит, а доро́гой спрашивает:

— Видел ночью дочку мою?

Гришук отпираться не стал, сознался, что видел и песни слышал, да чуть было подыгрывать не бросился. Мельник призадумался, снова ус крутить принялся.

— Были у Дуняши гусельки, с ярмарки ей привез как-то. Шибко любила она на бережку сидеть да наигрывать. А прошлой весной, как жених-то этот окаянный к ней ходить стал, так она их на бусы яхонтовые у кого-то выменяла, а теперь жалеет: на бусах-то, говорит, не больно поиграешь. Ну да, может, летом кто из купцов новые привезет, куплю, побалую.

Вспомнил Гришук, как ласкал запоздало мельник дочь единственную на речном берегу, защемило сердце.

— Зачем до лета ждать? Вот справим дело с водяным, я твоей Дуне гусельки и сделаю, невелика беда, лес бы хороший нашелся.

Мельник даже улыбнулся в бороду, да все невесело: тяжко ему с дочерью-русалкой, да теперь уж ничего не поделаешь.

— Ты свое дело справь, там уж видно будет, – отмахнулся Демьян. – А Микита вот здесь, под ивой, из воды обычно выбирается на солнышке погреться. Ты сядь вот на эту коряжку да и играй как вчера али что побойчее. Ну а как выйдет, так наперво от меня поклон передай, а потом уж разговоры разговаривай, не то на дно утащит и слова сказать не даст. А как закончишь, возвращайся – обедом накормлю.

Развернулся Демьян и не оглядываясь прочь пошел, а Гришук с коряги указанной снег смел и стал гусельки настраивать да на воду поглядывать.

Лед на излучине вздулся ломаной сахарно-белой коркой, сердито затерся и загудел в заснеженных берегах, словно не решаясь тронуться с места.

«Играй не играй, а водяной через такой лед и не пропихнется, – вздохнул Гришук, откладывая гусли и подбирая толстую палку. – Тут сперва путь расчистить надо, а потом уж играть».

Он поднялся с места и принялся расталкивать палкой ледяные глыбы. Лед поддавался тяжело, точно боролся, не желая освобождать реку из зимнего плена: соскальзывал, норовя опрокинуть Гришука в студеную воду, всхрапывал сноровистой лошадью и наскакивал на соседние глыбы, когда его наконец удавалось сдвинуть. Но Гришук не сдавался: в каждом ледяном отблеске виделись ему холодные глаза Мороза, и он уже не просто лед разгонял, а боролся с пленителем своей милой Ясночки. Наконец излу́чина захрустела, зашуршала и вскрылась, расталкивая белые коросты и гоня их туда, где река поворачивала к западу.

— Вот теперь и поиграть можно! – отирая пот со лба, произнес Гришук и вернулся к своим гуселькам.

После тяжелой работы песня полилась вдвое охотнее. Гришук оперся о ствол дерева и прикрыл глаза, вплетая в наигрыш птичьи пересвисты. Один за другим лились веселые плясовые, их сменяли героические баллады, лирические песни о любви и верности. Давно Гришук не играл так подолгу, разве что вчера, когда Весняну будил, да только это не то было: тогда он играл для других – для Весняны, для пляшущего народа, для птиц, что из леса слетались на звуки гуселек, а сейчас он словно для себя играл, себе душу пробуждал от зимнего сна да врачевал от тоски неунимающейся. Но разве можно тоску эту чем-то унять?.. Одна всего песня у него осталась из любимых, только не поется она сейчас и не играется, лишь сердце бередит да слезы выжимает.