Книга Биатлон. Мои крылья под прицелом, страница 185 – Анастасия Разумовская

То есть… подождите…

— Нужен. Ты мне тоже нравился, Аратэ.

— А Эрсий?

— А Эрсий… ну он как… звезда, холодная, чужая, но красивая. Я знала, что между нами ничего не может быть, может быть, поэтому и тянулась. Ты ведь был обручён. Для меня это важно. И при этом был рядом. Тёплый и живой. Но у тебя была невеста, как бы я могла на тебя смотреть как на… парня, в которого можно влюбиться?

Аратэ снял тёмные очки, убрал их в карман. Глаза рыжика подозрительно блестели. Он осторожно поцеловал меня, вопросительно. Я отстранилась, положила ладони на его плечи и заглянула в лицо, ловя малейшие оттенки эмоций.

— Да, ты прав. Я долго-долго воспринимала тебя как друга, а поняла, что ты нужен мне и дорог, только когда потеряла. В тот же день поняла. Мне стало пусто. Понимаешь, вокруг семья, родители, братья, сестрички, а всё равно пусто. И когда ты вошёл в мой дом… у меня чуть сердце не выпрыгнуло от радости. Мне не нужен Эрсий. И не нужен никто больше, кроме тебя. Я сгласилась быть твоей женой, не потому что инвалид, а потому что поняла, что люблю.

Потянулась и поцеловала его, и мы всё целовались и целовались. А ветер трепал волосы и гудел, радостный и тёплый.

Элиста встретила нас шумом и суетой: шёл фестиваль тюльпанов, и в городе было много гостей. На площади Ленина, там, где пагода Семи Дней, раскинулись кибитки, в которых любопытным показывали нашу культуру, и танцы, и музыку, и продавали рукоделия. Аратэ купил нам национальные костюмы, бусы, и даже лук с колчаном. Мне кажется, он купил бы и лошадь, если бы там продавали лошадей.

Мы прошли под Золотыми воротами, очищая карму, посидели у фонтана Трёх Лотосов, а потом пошли в хурул — главный храм моей малой родины.

— Это Белый старец, один из наших богов, — пояснила я, когда мы остановились перед скульптурой.

И почувствовала некоторое напряжение в руке Аратэ. Ну да, у него как-то не складывались отношения со старцами.

Мы обошли храм по часовой стрелке — по большому и малому кругу, покрутили молитвенные барабаны — кюрде, запустив миллионы мантр… Убранство хурула вызвало у лепрекона неподдельное изумление. Яркое, разноцветное, оно резко контрастировало с архитектурой мира, в котором Аратэ родился. Я постаралась объяснить лепреконы основы буддизма, однако быстро махнула рукой на это бесперспективное занятие. Нет, атеисткой я не была, но для меня религия оставалась скорее святой традицией, памятью моих предков, чем-то таким, что нужно обязательно хранить, как хранят фотографии прадедов в фотоальбомах, однако религиозной я не была. Может, потому что выросла в Питере, далеко от корней, а может потому, что все стремления моей души уходили в спорт.

И Аратэ тоже не был.

— Знаешь, — признался он мне тихонько, когда мы вышли, — я так рад, что в вашем мире богов нет…. Ну или они не очень вмешиваются в дела живущих.

Оглянулся и осторожно добавил:

— Ничего не имею против богов, если те живут своей божественной жизнью где-то… там.

Я пихнула его локтем в бок.

А потом мы поехали к ээже, в её небольшой кирпичный домик на окраине Элисты. У калитки, выкрашенной синей краской, рос пирамидальный тополь, и я, смеясь, рассказала, что это «дерево обид». Первой традицию заложила я: когда чувствовала себя обиженной, забиралась в его рогатку и пряталась там, страдая. А отплакав и попереживав, снова бежала к родным. Младшие потом тоже стали так делать.