Книга Неисправная Анна. Книга 2, страница 109 – Тата Алатова

За кухонным столом сидит Архаров в странно неловкой, застывшей позе.

— Аня, — он тут же встает, с грохотом опрокинув стул. Такая неуклюжесть всегда ловкого человека обескураживает.

Она подходит к нему и обвивает руками его талию. Утыкается носом в черный сюртук. Дышит.

Тепло ладоней на спине. Торопливый перестук под щекой. Тишина пустой квартиры, где только мерно тикают старые ходики. Время, бережно замеревшее.

— Только Василия не ругай, — просит Анна, спохватываясь. — Он явился как благородный рыцарь. Тихон грозил меня поколотить сразу после открытого сейфа… Чтобы всë тело ломило… Его ведь били-били, не добили…

— С чего мне ругать беднягу Василия? — спрашивает Архаров удрученно. — Я сам на него навесил такую обузу. Да ему премия положена и отдых на водах… Аня, я испугался.

— Тебе-то чего бояться? Не тебя же украли.

— Уж лучше бы меня.

Она фыркает в его грудь. Вот уж человек с азартом в крови, всë бы ему влезть в какую-то передрягу. Соображает наконец, что квартира Голубева — не место для всяких нежностей. Отстраняется.

— Зина и Виктор Степанович еще не скоро вернутся, — успокаивает ее Архаров.

— Так ведь вечер уже… — она находит хлеб и варенье, наливает воды в чайник.

— Одна задержится у Григория Сергеевича, у другого — срочная работенка.

Странно представить себе, что Голубев еще даже мастерской не покидал, а Анна уже побывала в кладбищенском склепе.

— Я жива, — торопливо сглотнув, громко сообщает она не столько Архарову, сколько самой себе. — А Тихон умер. Зря он ко мне полез, уж лучше бы нанял кого, честное слово. Этот Тихон вообще недалекий малый, даром что огромный.

Слова льются из нее сами собой, бессмысленные, частые.

— Ты знал, что он Аграфены сынок? Я было решила, что пришел за матушку мстить или и вовсе вызволять ее со Шпалерной. А он радовался, что ее упекли… Воля вольная, говорит, наступила. Да ненадолго… Боже мой, сейф в старом склепе! И повезло, что не сложный, а коли бы не управилась… Да еще инструменты совсем плохие, хорошо хоть не ржавые.

— Аня, сядь, — Архаров оттесняет ее от чайника. — У тебя руки ходуном ходят.

— Я есть хочу! — сердится она. Ей кажется, что она готова убить за кружку чая и хлеб.

— Молодец, — хвалит он. — Позволь, я за тобой поухаживаю.

Она внимательно следит, как он заваривает чай, разливает по чашкам.

— Сахара побольше, — командует строго.

Архаров гладит ее по волосам, по щеке, быстро, между делом. Придвигает варенье, режет хлеб.

Сейчас не до изысков — нужно срочно заполнить дыру в желудке.

— Да тише, ты обожжешься!

Она вспоминает, как обварила горло в тот день, когда вернулась в Петербург и попала к Архарову на крючок. Тогда он с предупреждениями не лез, молча смотрел на происходящее.

А теперь разошелся.

— Тебе надо идти, — угрюмо говорит она, замыкаясь в жестокости тех времен. Старые обиды вдруг вспыхивают остро, горько, царапая израненную душу.

— Вот еще, — он преспокойно усаживается напротив. — Что я за начальник такой, если не проведаю свою служащую после похищения?.. Но объясни мне, пожалуйста, Аня, куда ты помчалась и почему не взяла служебный экипаж?

— В жандармерию, — это было так давно, что она едва вспоминает, с чего всë началось.

Архаров смотрит на нее с выжидательным молчанием, и приходится мириться с неизбежностью объяснений. Особого смысла лукавить Анна не видит, поэтому говорит правду: