Книга Неисправная Анна. Книга 2, страница 108 – Тата Алатова

Она снимает варежки, дышит на пальцы, согревая их. Опускается на колени, раскладывает перед собой тряпицу, в которую завернуты инструменты.

— Скажи мне, братец, там внутри ловушек нет?

— Это каких же? — удивляется он. — Капканов, что ли? Пусть бы матушке пальцы оторвало… не докумекал прежде.

Анна вставляет натяжитель в нижнюю часть скважины и слегка поворачивает. Закрывает глаза, прислушиваясь сразу ко всему: к тишине за стенами, к тяжелому дыханию за спиной, к собственному сердцебиению.

Это самая тонкая часть работы: если нажать слишком сильно — сувальды зажмет и они не сдвинутся, а если слабо — не поймаешь то мгновение, когда они встанут на место. Другой рукой она вводит отмычку, заставляя ее скользить по пластинам.

Щелчок.

Мерещится звук шагов по снегу, но она не отвлекается на него.

Щелчок.

Несмотря ни на что, это ее всегда завораживало — тихий шепот металла под руками. Ощущение власти, минуты, когда Анна превращается в слух, а ее пальцы обретают чуткость и ловкость.

Щелчок.

— А ну не шевелись, — раздается угрожающий голос филера Василия. Слышно, как взводится курок.

Она не открывает глаз, не двигается, не оглядывается. Только по взмокшей спине пот течет еще обильнее, а волосы на загривке шевелятся.

Щелчок.

— Ах ты мразь, — ревет Тихон, что-то падает, гремит, а потом крохотный склеп вздрагивает от выстрела.

Щелчок.

— Готово, — в звенящей тишине говорит Анна, а веки тяжелые, слипшиеся. Она поднимает их с превеликим трудом, тянет за дверцу и смотрит на аккуратные стопки ассигнаций и кредитных билетов, на золотые слитки и украшения, часто моргает и не может разжать пальцы, чтобы выпустить инструменты.

— Не больно-то вы спешили, Василий, — с трудом произносит она, и зубы ее стучат.

— Боялся, что он меня пристрелит, если я в поле приближусь, — оправдывается тот. — И вам бы не помогло, и меня бы Александр Дмитриевич посмертно обругал за глупость… А этот, кажется, и вовсе без оружия… Я его, дурака, по Вяземке помню. И на что рассчитывал?

Анна понимает, что не может подняться с колен. Ее будто парализовало. От холода она перестала ощущать свое тело.

Что же теперь, так и остаться в этом склепе навсегда? Превратиться в статую ангела с отбитым крылом?

Куда тебе, Анечка, в ангелы рядиться, усмехается она мысленно и всë же кое-как встает. Оборачивается.

Тихон лежит, раскинув руки, и аккуратная дырка в его груди почти не кровит. Василий убирает револьвер в карман.

— А вы чего такая белая? — удивляется он. — В обморок будете падать?

* * *

Анна не помнит, как оказывается в квартире Голубева. Из ниоткуда на Смоленском кладбище появляются безликие мужчины в неброских темных пальто. Кто-то из них ведет ее снова по снегу, но теперь уже не так долго. В пар-экипаже ей передают волчью доху, в которую она заворачивается чуть не с головой.

Василий провожает ее до двери и предлагает зайти с нею. Анна лишь качает головой, мечтая остаться в одиночестве.

В себя она приходит только в горячей, до кипятка, ванне.

Ревет ревмя и не может остановиться. Очень холодно, хотя жарче уже не бывает.

Как бы еще согреться?

Она не знает, сколько так сидит, обхватив себя руками и давясь слезами.

Потом понимает, что вот-вот умрет от голода, кутается в теплый просторный халат Зины, обретая утешение в ее запахе, выходит из наполненной паром ванной.