Книга Неисправная Анна. Книга 2, страница 104 – Тата Алатова

— Всенепременно станет, — уверенно заявляет Петя. — В прошлом году два жандарма что-то не поделили, и один тишком тухлые яйца разбил на тулуп другого… Так Архаров не угомонился, пока во все детали не влез… Сыщики они все такие, въедливые да неугомонные.

Встревоженная, она замыкается в молчании и пока решает не вмешиваться. Как бы хуже не сделать.

* * *

Перед самым обедом в мастерскую заглядывает Медников:

— Анна Владимировна, я отобрал наброски мужских портретов, найденные в бумагах Вересковой. Съезжу в театр, расспрошу у тамошней публики, кто есть кто на картинках.

— Конечно, Юрий Анатольевич, — растерянно говорит Анна. С чего это ему приспичило ей отчитываться?

Медников смущенно объясняется:

— Я подумал, вдруг вам интересно.

Петя и Голубев переглядываются. Сыщики редко вспоминают, что механики тоже способны увлечься расследованием, и тактика новенького явно выбивается из привычных традиций.

— Спасибо, — тепло произносит Анна, очень тронутая этим жестом.

— Ага… Я потом расскажу о результатах, — приободряется Медников и уходит.

— Вот вам и индюк, — задумчиво тянет Голубев.

— Это щи, которыми встретила гостей наша Зина, творят чудеса, — тут же находит разумное объяснение Анна. — А мне надо съездить в жандармерию и вернуть им улику.

— Отправьте курьера, — советует Петя, изнывающий над скучнейшей экспертизой сейфа. — Зачем самой-то мотаться туда-сюда по Петербургу?

— Нельзя, — отказывается она и уже тянется к пальто, как дверь в мастерскую снова скрипит. Голубев специально запрещает ее смазывать, чтобы не оказаться застигнутым врасплох внезапным посетителем.

— Анна Владимировна, у меня ликограф барахлит, — жалуется Началова.

Приходится откладывать жандармерию и идти в соседний кабинет.

— Что такое?

— Лица выходят перекошенными, — нервно говорит машинистка, — глаза в одну сторону смотрят, а нос повернут в другую… Этот прибор неисправен.

— Не может такого быть, — твердо и спокойно возражает Анна, — я ведь его проверяла. Сейчас посмотрим.

Она аккуратно принимается отвинчивать рамку-держатель для стеклянных пластин. Здесь холодно, как на улице, все окна нараспашку. Бедная Началова зябнет, но все еще брезгливо принюхивается.

— Запаха мертвой птицы не чувствуется, — утешает ее Анна. — Можете перестать уже мерзнуть.

— Мне кажется, он будет преследовать меня вечно, — сетует Началова. — Это просто ужасно… Кто мог поступить со мной с такой вопиющей жестокостью?

Вопиющая жестокость — это нечто совсем иное. Например, отравленный пар в лицо или вырезанное сердце. Наверное, на этой службе они все просто перестают ужасаться обыденностям.

Лучше всего сосредоточиться на ликографе и не вступать в эту бездну, чтобы не ляпнуть лишнего.

Анна никак не может найти в себе сил, чтобы посочувствовать Началовой по-настоящему. Случись с ней такой досадный пустяк, она бы попросту выбросила птицу и не сочла повод достаточно веским, чтобы беспокоить шефа. Но для благополучной барышни, не прошедшей суд и каторгу, произошедшее может казаться чрезмерным. Умом это можно понять, да только сердце все равно остается черствым.

— Вы слишком сильно зажимаете фиксаторы или вставляете пластины под неверным углом, — произносит она размеренно.

— Анна Владимировна, — Началова подсаживается к ней, — ну объясните же мне! Я ведь вижу, что с вами здесь считаются, а ведь вы тоже недавно пришли… Или вам тоже поначалу мертвых птиц подбрасывали?