Книга История Кузькиной матери, страница 97 – Марьяна Брай

Внутри на белоснежной фарфоровой тарелочке лежали четыре тонко нарезанных ломтика нашего рулета. Алёна действительно постаралась! Белизна посуды идеально подчеркивала янтарный, слегка карамельный цвет сладости.

От рулета исходил лёгкий пряный аромат корицы и свежих яблок, обещающий истинное наслаждение. Елизавета Глебовна наклонилась поближе, ее глаза широко раскрылись. Кажется, она даже на секунду забыла о своей чопорности, полностью поглощённая этим зрелищем.

Хозяйка этой великолепной комнаты взяла маленькую серебряную вилочку, которая рядом с тонкими пальцами казалась совсем игрушечной, и осторожно, почти с благоговением отделила крошечный кусочек от моего угощения. Когда тот коснулся языка, она на мгновение замерла. А потом её глаза медленно закрылись. Не от разочарования, нет. Это было движение человека, который полностью отдается ощущению, ловит каждую нотку вкуса. Уголки губ женщины, до этого строго сжатые, едва заметно дрогнули, складываясь в тень блаженной улыбки.

Она сделала ещё один маленький укус, потом ещё, и только доев этот крошечный ломтик, открыла глаза. Взгляд её был полон неподдельного, почти детского восторга.

— Боже… милая моя… что это? – её голос звучал тихо, почти шептал. – Это не похоже ни на что ранее мною испробованное. Здесь и кислинка, и сладость, и эта пряность… И эта форма десерта…

Она аккуратно положила вилочку на тарелку и подняла на меня взгляд. И в нём уже было не одно лишь гастрономическое любопытство. Я наблюдала появление чего-то иного: глубокого, серьёзного, почти пронзительного уважения.

— Присядьте, Алла Кузьминична, – сказала она совсем другим тоном, властным и одновременно тёплым. – Нет, не на краешек. Сядьте удобно.

Я подчинилась. Она помолчала с минуту, глядя на меня в упор, словно заново оценивая.

— Знаете, я ведь всё знаю, – наконец произнесла она. – Мне писали в Петербург. Писали о том, в каком положении вы оказались. Как вас пытались выжить из собственного дома, как эти… люди… хотели оставить вас ни с чем. И даже хуже. Я тогда изменила все планы и уже готова была мчаться сюда. Но пришло известие, что всё разрешилось.

Я кивнула, не зная, что ответить.

— Да, мы смогли справиться сами. Теперь всё спокойно, жизнь налаживается. Кузьма во всём помогает.

Елизавета Глебовна печально качнула головой, но в глазах её горел огонь.

— Я поражена, милая моя. Искренне поражена. Вашей силой. Вашим характером. Мы не были близко знакомы ранее. Но я видела вас и видела в вас девочку. Я прожила долгую жизнь, была знакома со многими женщинами – сильными, хитрыми, красивыми, взбалмошными. Но я думала, что никогда в жизни не увижу женщину, подобную вам. То, что вы пережили… И то, что вы пришли сюда сегодня вот так: с высоко поднятой головой, со смелой улыбкой и с этим невероятным рулетом… Для меня это большая, большая честь, – она наклонилась ко мне, подчёркивая свои слова, и накрыла мою руку своей. Пальцы были тонкими и прохладными, но хватка уверенной и сильной. – Алла Кузьминична, я хочу, чтобы вы знали. Вы можете на меня рассчитывать. Во всём. Любое слово, сказанное против вас в этом доме или за его пределами, будет воспринято как слово, сказанное против меня.

Внутри у меня что-то дрогнуло. Это было не просто предложение помощи. Это было признание, негласная коронация, о которой я и мечтать не могла. Я обрела союзника. Возможно, самого сильного из всех присутствующих в этом зале.