Книга История Кузькиной матери, страница 85 – Марьяна Брай

Я кивнула, впитывая новую для себя информацию. В моём прошлом мире дороги чистила техника, а здесь всё зависело от силы лошади и усердия двух человек – взрослого мужчины и маленького мальчика, который с каждым днём становился всё больше похож на хозяина этого дома.

Другой, не менее важной частью подготовки к следующему году стала заготовка мяса. Всё, что приносилось с охоты, теперь не шло сразу на стол. В отдельном сарае, где пахло дымом и специями, развернулась настоящая мастерская. Мясо солили в огромных деревянных кадках, шпиговали чесноком, натирали смесью засушенных трав, а затем подвешивали в коптильне. Я стояла рядом, вдыхая густой аромат можжевеловых веток и наблюдая за слаженными движениями Тимофея.

Наблюдала не из праздного любопытства. По природе своей я мало кому доверяла. В моей прежней жизни в отдельные годы умение выживать зависело не от того, сколько у тебя денег, а от того, что ты умеешь делать своими руками и головой. И сейчас я понимала: если завтра по какой-то причине я останусь одна, я должна знать, как засолить этого кабана и как не дать своему сыну умереть с голоду. Я запоминала всё: сколько соли нужно на пуд мяса, как долго его вымачивать, при какой температуре коптить. Эти знания казались мне куда более ценными, чем умение танцевать мазурку или вести светскую беседу.

Стены нашего дома становились стенами нашей крепости, а погреба и кладовые – её арсеналом. И чем сильнее завывал ветер снаружи, тем уютнее и безопаснее казалось внутри. Мы были готовы к зиме. По крайней мере, к зиме физической. А вот к зиме социальной, с её балами и интригами, я, кажется, совсем не была готова.

Жизнь вошла в размеренное, почти первобытное русло, подчинённое законам природы, а не общества. Снег, мороз, заготовка припасов – всё это было настоящим, понятным и важным. Я почти забыла о странном разговоре с Василием, списав его на очередную причуду местного дворянства. Мысль о бале казалась такой же далёкой и нелепой, как воспоминание о гудке электрички из моей прошлой жизни.

И именно в один из таких тихих вечеров, когда за окном начинала завывать метель, а мы с Кузей сидели у камина и читали вслух, в ворота постучали. Удивленная и, понятное дело, встревоженная Мария пошла открывать, а через несколько минут вернулась, стряхивая с шали снег. За ней следовал закутанный в тулуп человек, от которого пахло морозом и лошадью.

Это был посыльный. Он протянул мне плотный конверт из дорогой бумаги, запечатанный сургучом, с витиеватым вензелем «Т». Я вскрыла его с некоторым трепетом, не понимая, чего ожидать. Текст, выведенный каллиграфическим почерком, был кратким, почти приказным.

Елизавета Глебовна Тимофеева извещала меня, что будет рада видеть в своем доме на ежегодном осеннем балу, который состоится через две недели. И в конце, словно контрольный выстрел, шла приписка: «Полагаю, что в связи с окончанием положенного срока Вашего траура, Вы почтёте за честь вновь присоединиться к нашему скромному обществу.».

Я несколько раз перечитала эти строки. «Почтёте за честь». «Скромное общество». Формулировки были вежливыми, но за ними чувствовалась стальная воля человека, привыкшего, что его приглашений не отклоняют.

Первой, совершенно рефлекторной мыслью было: «Василий!». Это его рук дело. Напомнил, подсказал, устроил. Я уже почти разозлилась на эту бесцеремонность, на то, что он решает за меня, куда идти и что делать. Но я тут же себя остановила, мысленно одернула. Запретила себе так думать. В этом времени, в этом обществе всё было иначе. Молодой мужчина, пусть и из уважаемой семьи, не станет давать советы пожилой влиятельной даме, почти что местной королеве, кого ей приглашать на бал. Это, мне казалось, было бы верхом неприличия, нарушением всех мыслимых и немыслимых правил.