Книга Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни, страница 50 – Кейтлин Эмилия Новак

Что до моих планов, то я, пожалуй, впервые в жизни не хочу ничего менять. Меня все устраивает. Как я себя чувствую? Я один. Один среди людей. Но это не одиночество, это – свобода! Я счастлив. Счастлив как никогда!

Так странно снова держать в руках этот дневник… Пожелтевшие страницы пахнут временем. Я не прикасался к ним уже пятнадцать лет. Вероятно, я и не открыл бы его снова, не почувствовав в собственной душе знакомое глухое нарастание тревоги, шорох перемен.

Нет, это не зов сердца. Это необходимость – вынужденная и уж точно не мною желанная. Пятнадцать лет я не писал. И, быть может, потому, что все это время не чувствовал в себе горести, которую нужно облекать в слова. Все эти годы я жил слишком хорошо, чтобы говорить об этом. Слишком вкусно ел, слишком звонко смеялся, слишком беззаботно пил французское шампанское в американских гаванях.

Америка приняла меня – ласково, как заблудшего странника, притом не задавая лишних вопросов. Я исколесил ее вдоль и поперек – с запада на восток, с севера в южные жаркие штаты, по Великим равнинам и по дымным улицам промышленных городов. Я узнал ее лучше, чем когда-то собственную Шотландию. Я впитал ее голос, ее запах, ее нерв. Я даже научился говорить как американец – свободно, дерзко, без аристократических околичностей. Теперь, когда я говорю, никто не признает во мне чужака – ни акцент, ни жест не выдадут того, кем я был.

Жизнь была богатой, яркой, насыщенной – как хороший виски, к которому ты привыкаешь, не замечая, что каждый глоток делает тебя пьянее. И все же несколько лет назад я начал замечать странность – сначала мельком, в витринах, потом в зеркалах, а потом в глазах тех, кто был рядом: я не менялся.

Время, беспощадное ко всем, будто проходило мимо меня. Люди вокруг старели, увядали: морщины, седина, дряблость в голосе. А я оставался прежним. Мой человеческий облик застыл. Ни одной новой складки у глаз, ни одного седого волоса – ни единого признака времени! Я был вне его власти или, быть может, стал его пленником – в моменте, который длится вечно. И вот теперь, когда отголоски этого проклятия снова дышат мне в спину, я чувствую: пришло время писать.

Я прибыл в Америку тридцатидвухлетним мужчиной – в расцвете сил, с ясным умом, с телом, которое казалось мне тогда еще подвластным времени. Но выглядел я ровно так же, как в ту самую ночь, когда Маргарет вырвала из земли цветок папоротника и навсегда изменила мою судьбу. В ту ночь мне было двадцать семь. С тех пор прошли десятилетия. Сегодня мне пятьдесят два. И все же каждый раз, глядя в зеркало, я вижу того же человека – того самого Дерека Драммона, который стоял под лунным светом в лесу, когда прозвучало проклятие. И это стало заметно.

Около десяти лет назад я впервые понял, что мои приятели начали стареть: кто-то сутулился, у кого-то глаза начали теряться в морщинах, чьи-то волосы редели и блекли. Даже у женщин, некогда блиставших на балах, голос стал тусклее, кожа – тоньше, смех – сдержаннее. А я не менялся…

Вот тогда я впервые стал отращивать бороду – густую, окладистую, чтобы искусственно прибавить себе лет, хотя терпеть ее не мог – борода раздражала кожу, придавала лицу суровость, чуждую мне. Но выбора не было.