Книга Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни, страница 37 – Кейтлин Эмилия Новак

Меня словно ударило молнией. Я застыл. Мгновение – и мир перестал существовать. Меня обожгло жаром, следом пришел ледяной прилив. Сердце бешено застучало, и в груди разлилось ужасное предчувствие. Что, если…

Я не мог поверить, не хотел, но ничто другое не объясняло того, что я оказался в Касл Мэл. Тогда, собрав все мужество, оставшееся во мне от прежнего Дерека Драммона, я рванул к ее окну и увидел то, к чему не был готов. Ужасающая картина навсегда врезалась в мою память.

Маргарет сидела в кресле у самого окна – неподвижная, бледная, словно вылепленная из воска. Та, что когда-то была сильной, свободной, полной жизни, превратилась в хрупкую тень. Скулы заострились и были туго обтянуты кожей, щеки запали, тонкие руки безжизненно лежали на подлокотниках. Глаза были закрыты. Лицо – белое до неестественности. Она была так близко, что я видел каждую ее черту, каждый изгиб, каждую жилку под тонкой кожей.

Я вцепился когтями в камень и вглядывался – долго, пристально. Ее грудь не поднималась. Я не хотел верить и начал стучать в окно. Сначала осторожно, потом сильнее и наконец с отчаянием. Я бился крыльями, надеясь – нет, умоляя, – чтобы она открыла глаза, моргнула, вздрогнула… Но она не шевельнулась. Ничего не произошло. Она была там, но ее уже не было. Маргарет умерла…

Одна. Молчаливо. Закрывшись в себе. Не простив. Не услышав. Не зная правды. Мое сердце будто сжали тисками. Гнев, боль, обида – все растаяло, словно лед под весенним солнцем. Исчезло. Остались только пустота и память.

Воспоминания нахлынули, как потоп: наш первый разговор, ее тихий смех, запах трав от ее волос, тонкие пальцы, скользнувшие однажды по моей щеке, обещания, сказанные шепотом… А ведь все могло быть иначе, если бы не Элеонор, если бы не Эндрюс, не их ложь и жажда заполучить меня!.. Маргарет стала бы моей женой, мы бы жили в Касл Рэйвон и сейчас, возможно, ждали нашего первенца. Я бы прижимал ее к себе, чувствуя, как ее дыхание согревает мне грудь, мы бы вместе смеялись, спорили, обнимались ночами под шорох ветра в камине… Но нет… Мир, где мы были вместе, рассыпался. Его разорвали в клочья. И вот теперь между нами стекло, молчание, смерть…

Я не знал, сколько сидел так. Минуту? Час? Я просто был с ней, смотрел на нее как на икону ушедшей любви, как на последнюю надежду, к которой уже не дотянуться. Впервые я не ждал заката и не желал снова быть человеком. Я хотел, чтобы ночь не наступала, чтобы время остановилось и я мог просто быть рядом, смотреть на нее, молчать и прощаться. Я чувствовал, как что-то умирает внутри меня. Окончательно. Безвозвратно.

В дверь ее комнаты постучали – сначала вежливо, потом громче, тревожнее. Кто-то звал ее по имени, уговаривал открыть. Через несколько минут началась паника и кто-то принес лом. Резкий хруст дерева, скрип петель – и тяжелая дверь, запертая изнутри, поддалась. В комнату ворвались Каллум и его супруга, и в ту же секунду их лица исказил ужас. Мать – побелевшая как полотно – бросилась к дочери. Она опустилась на колени перед креслом, в котором сидела Маргарет, и дрожащими руками стала гладить ее по лицу, по волосам.

— Проснись, малышка… Очнись… – шептала она, едва не захлебываясь от слез. – Открой глазки, прошу тебя… Это мама… я здесь…

Каллум встал на колени по другую сторону. Сжал холодную ладонь дочери в своей широкой руке. Долго молчал, всматриваясь в ее лицо. Потом склонился к ней, прижался ухом к груди и вдруг зарыдал – глухо, сдавленно, как рыдают взрослые мужчины, у которых отняли то, что было важнее жизни.